Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 81)

И пока они сидели так, в глухом, безмолвном лесу, утопая в тяжком бремени своих мыслей, сама чаща молча взирала на них из сгущающегося сумрака. Мрак клубился между исполинскими стволами, похожими на колонны храма, который давно забыли даже боги. Лес не был ни дружелюбным, ни враждебным. Он пребывал в ином измерении времени, где их страдания, их надежда и их страх значили не больше, чем судьба упавшего листа или муравья, ползущего по коре. Это была просто другая реальность – древняя, безразличная и полная своих, неведомых им тайн, что шептались в вечном шелесте хвои и хранились в глубине почвы, пропитанной влагой бесчисленных веков.

А впереди, за сотни миль, за бесконечными реками и холмами, лежал Аль-Марион. Не сияющий, как в Золотую эпоху, град из старых баллад, а последняя надежда, тусклая и тяжёлая, как свинцовая плита. Необходимость, давящая, как оковы. Они несли с собой не просьбы, а свидетельство. Свидетельство крови, что впиталась в землю их домов, и пепла, что стлался по ветру, застилая солнце. И теперь им нужно было выжить, чтобы это свидетельство предъявить. Даже если для этого придется грызть горькую кору и пить дождевую воду, скопившуюся в чашах листьев.

Тишину у костра, нарушаемую лишь потрескиванием углей и тяжёлым, хриплым дыханием Лориана, неожиданно разорвал тихий, сорвавшийся голос. Голос Ториана, в котором звучало что-то детское, потерянное.

Парень сидел, поджав здоровую ногу, и его лихорадочный, усталый взгляд блуждал по мшистым стволам, испещренным глубокими трещинами, словно морщинами. Он вглядывался в причудливые узоры коры, словно надеялся найти в них ответ, утешение, которых не было и не могло быть.

– Агрим… почему… – начал Ториан и сразу же сглотнул ком, вставший в горле, машинально поправляя самодельную перевязку на поврежденной руке. Из-под грязной ткани исходил тупой, ноющий зуд, смешанный с глубокой, тянущей болью. – Почему мы не могли свернуть? В ту деревню, что видели вчера на взгорье? Дымок из трубы был… Или ещё куда… Попросить хоть хлеба… перевязок… Хоть немного…

Его слова, слабые и наивные, повисли в сыром, прохладном воздухе леса. Казалось, само безмолвие чащи внемлет им с холодным, безразличным презрением.

Ответил не Агрим, склонившийся над порванным ремнем своего молота, а Врондар. Старый кентавр, сидевший на земле и вытянув свою раненую ногу – из-под повязки, на которой медленно сочилась сукровица, – медленно, с видимым усилием повернул к юноше свою тяжёлую, седую голову. Глаза его, глубоко впалые и обведенные тёмными, как синеватые подтёки, кругами, были полны не укора, а суровой, выстраданной правды, которая оказывалась тяжелее любого упрека.

– Неизвестно, что творится сейчас в тех деревнях, парень, – проговорил он, и его хриплый, обезвоженный голос резал тишину, как тупое, зазубренное лезвие. – Чума расползается, как пятно крови по мокрой шерсти. Вчерашний дружелюбный сосед сегодня мог оказаться с перерезанным горлом, а на его пепелище уже сидят чужие разъезды, жгущие последнее. Если бы мы наткнулись на дозор, даже маленький… – Он многозначительно, медленно обвел взглядом их жалкий лагерь: раненых, едва держащихся на ногах кентавров, искалеченного Финна, чье дыхание было похоже на тихий, непрерывный стон. – Бой стал бы для нас последним. А наша задача теперь – не геройская смерть. Она – донести весть. Пока не стало слишком поздно для всех. Пока Аль-Марион не разделил участь твоей деревни.

Агрим, чинивший у огня порванный ремень, мрачно хмыкнул, не поднимая головы. Его мощные плечи напряглись под грубой, пропотевшей тканью рубахи.

– Он прав, – его бас прозвучал глухо и отрывисто, словно удар по наковальне в пустой, заброшенной кузне. – Нас не поймут. Примут за мародеров, за дезертиров, на худой конец – за вестников беды, которых на порог пускать не следует. Сейчас мы – тень, призрак, от которого отскакивают взгляды. И должны оставаться ею, пока не дойдем. Пока не упремся в его ворота.

Ториан молча кивнул, уставившись на тлеющие угли, в багровых глубинах которых ему чудились отблески далекого, всепоглощающего пожара. Юношеская, наивная надежда на простую помощь, на хлеб и крышу над головой, на человеческое участие – медленно угасла в его глазах, вытесненная горьким, холодным, как вода этого лесного ручья, пониманием. Их одиночество было теперь их единственной защитой, их кольчугой и их проклятием одновременно.

Врондар тяжело, с глухим стоном, доносившимся из самой груди, поднялся, опираясь на копье, ставшее продолжением его тела.

– Голод не ждёт. И раны не затянутся на пустой желудок, – его взгляд, тяжёлый и влажный, скользнул по немногим, ещё способным держаться на ногах. – Кирон, Аэлина – на запад, вдоль ручья, ищите коренья, грибы, что съедобно. Смотрите в оба. Гард, с тобой твой племянник, обойди опушку, посмотрите на ягоды, может, гнездо дикое найдёте. Остальные – охрана и лагерь. Ни шагу в чащу.

Приказы были отданы тихо, без оживления, без той внутренней энергии, что обычно предваряет какое-либо дело. Это была не охота, а суровая, необходимая процедура, болезненная и методичная, словно перевязка глубокой раны. Агрим остался у огня с Финном и тяжелораненым Лорианом, чье дыхание стало чуть тише, но оттого не менее жутким и неровным. Он положил свою могучую, иссеченную мелкими шрамами ладонь на плечо юноши. Тот, казалось, дремал, но его единственная оставшаяся рука судорожно, с безумной, иступленной силой сжимала край грязного, истрёпанного плаща.

– Прорвемся, парень, – пробормотал кузнец, глядя в пустоту, затянутую серой лесной пеленой. – Обязательно прорвемся.

И отряд, как мог, рассредоточился, растворившись в зелёном, обманчивом полумраке глухого леса, начав свой тихий, отчаянный поиск пропитания – глотка жизни, крохи силы, которые позволили бы им сделать следующий шаг, а затем ещё один, по этой бесконечной дороге к далекому, неведомому и, возможно, уже не существующему «великому Аль-Мариону».

Отряд вернулся к костру с жалкой, нищенской добычей, но для них, истощенных до последней степени, это было сокровищем, даром самих богов. Аэлина и Кирон принесли охапку каких-то бледных, волокнистых кореньев и горсть бледных, похожих на лишайник грибов, пахнущих сыростью и землей. Гард и Элрик нашли несколько примятых горстей кислых, вяжущих рот лесных ягод да пару маленьких, пятнистых птичьих яиц, аккуратно, с нежностью завернутых в тряпицу, будто это были драгоценные камни. Но главную удачу, ту, что заставила дрогнуть даже каменное лицо Агрима, принес Кирон – на краю поляны, где лес редел, ему удалось подстрелить из лука старого, тощего, как скелет, зайца, чья шкурка облегала рёбра.

Добыча была скромной, жалкой, но один лишь вид тёмного, жилистого мяса, пусть и в столь малом количестве, заставил их глаза, потухшие и усталые, ненадолго вспыхнуть тусклым, но живым огнём. Пока Агрим, присев на корточки у ручья, свежевал тушку, а его пальцы, привыкшие к железу, ловко отделяли кожу от мяса, а Гард бережно подвешивал её над самым жаром на самодельной рогульке, в лагере царило почти что подобие надежды, хрупкое, как те яйца в тряпице.

Запах жареного мяса, дикий, первобытный и невероятно желанный, смешанный с горьковатым дымом, плыл между деревьями, наполняя сырой воздух. Он был таким желанным и таким опасным в этой глуши, что каждый всматривался в окружающий мрак, боясь, что этот запах приманит не только их, выживших людей и кентавров, но и кого-то ещё, чье внимание было им совсем не нужно.

Именно этот запах, дикий, манящий и привлек внимание, став маяком в безмолвном царстве мхов и древних деревьев.

Сначала никто ничего не заметил, ибо усталость тяжёлым свинцом наполняла их. Потом Кирон, чей слух, отточенный в бескрайних степях, был острее человеческого и тоньше эльфийского, насторожился, замерши на месте. Его широкие ноздри дрогнули, вбирая воздух, а уши, покрытые короткой шерстью, повернулись, словно локаторы, улавливая невидимую, ещё неоформленную угрозу. Лошадиная часть его тела беспокойно переступила с ноги на ногу, примяв влажный мох.

– Тише, – прошептал он, и в его сдавленном голосе прозвучала не просто тревога, а та первобытная настороженность, что предшествует либо бегству, либо смерти.

Все замерли, и сама жизнь, казалось, остановила в них своё течение. Даже Финн, чье сознание плавало в тумане боли и горя, приподнял голову, и его взгляд, мутный и отрешенный, стал странно сосредоточенным, будто инстинкт самосохранения пробился сквозь завесу страдания.

Врондар, превозмогая простреливающую боль в ноге, медленно, с величавым достоинством обреченного воина, поднялся во весь свой исполинский рост, и его пальцы, сухие и узловатые, сжали древко копья с такой силой, что костяшки побелели. Агрим беззвучно, с той осторожностью, что свойственна охотнику, а не кузнецу, опустил на землю окровавленный нож и взял в руки свой молот, привычная тяжесть которого в эту минуту показалась ему и утешением, и проклятием.

Тишина в лесу изменила свою природу. Исчезли привычные, убаюкивающие шелесты, щебет невидимых птиц, треск сучьев под чьими-то невесомыми лапками. Теперь она была звенящей, густой, налитой скрытой, невысказанной угрозой, как чаша с тёмным вином, готовая перелиться через край. Где-то в чаще, за непроглядной стеной деревьев и переплетенных лиан, послышался мягкий, едва уловимый, но оттого не менее весомый шорох – будто что-то большое, сильное и тяжёлое осторожно, с хищной грацией переступало по хрустящему валежнику. Потом ещё один, уже ближе, справа. И ещё – слева, завершая полукруг.