Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 80)

Их продвижение нельзя было назвать маршем. Это было медленное, мучительное истощение, капля за каплей утекающее в раскаленную землю. То, что они осмеливались называть передышкой, нередко длилось дольше пары часов. Чаще же остановки затягивались на долгие, томительные дни, вынуждая их разбивать жалкое подобие лагеря на выжженной, негостеприимной земле. Неспособность идти дальше была страшнее любой погони, любого видимого врага. Остановиться означало вынести беспощадный приговор самим себе: раны глубже, а истощение опаснее, чем они надеялись. Остановиться – значит признать горькую правду. Они были уже не беглецами, ускользающими от смерти. Они стали калеками, обречёнными на медленное, ползучее путешествие к спасению, которое с каждым днем казалось всё призрачнее.

Стоило им опуститься на землю, как хрупкая оболочка движения разрывалась, обнажая истинное положение вещей. Лориан не просто спотыкался – он падал на передние колени с глухим, тяжким стоном, и подняться уже не мог. Его могучий бок, стянутый окровавленными лоскутами, дышал жаром, а из-под повязки сочилась не кровь, а густая, желтоватая жидкость, чей сладковато-гнилостный запах витал над стоянкой, не смешиваясь с запахом пыли и сухой травы. Требовались долгие часы, чтобы осторожно, смачивая последними каплями воды, отлепить тряпье от раны. Рана была глубока, зияла, и в её мрачных глубинах уже шевелилась тень заражения. Нужно было вычищать её, но чем? Только сухой травой и терпением. И кентавр лежал, закусив губы до крови, его глаза, потухшие от боли, были устремлены в серое небо, и только дрожь в мышцах да сдавленные хрипы выдавали ад, который творился в его теле.

Финн и вовсе уходил в себя, в немое, лихорадочное забытье. Его нельзя было просто напоить – он не глотал. Кирон часами сидел рядом, капля за каплей вливая ему в пересохшие, потрескавшиеся губы тепловатую воду, терпеливо вытирая подбородок. Культя, туго перетянутая грубым холстом, воспалилась и горела, и даже лёгкое прикосновение к ней заставляло юношу метаться в беспамятстве. Требовалось время, чтобы сменить повязку, обработать нагноение тем, что находили – иногда листьями с едким соком, иногда просто чистой, сухой тряпицей. И всё это время Финн лежал, бледный, как восковая свеча, его дыхание было мелким и частым, словно у пойманной птицы.

Перебитая рука Ториана в самодельной перевязи опухала и ныла тупой, изматывающей болью, от которой темнело в глазах. Аэлина, стараясь не показывать слабости, всё чаще присаживалась, щупая своё перевязанное плечо, где под кожей пульсировала горячая, живая боль. Даже Агрим, чья сила казалась неиссякаемой, двигался теперь с осторожной, бережной медлительностью, будто боялся растрясти глубокие ушибы, окрашивавшие его бока и спину в багрово-синие пятна.

В такие дни они не двигались вовсе. Они просто существовали. Кирон и Аэлина уходили на поиски пропитания и возвращались с жалкой добычей – горстью волокнистых кореньев, парой тощих ящериц. Добыча требовала времени, долгого и тщательного приготовления на крошечном, едва тлеющем костре, который боялись разжигать днем. Ели молча, не насыщаясь, лишь затыкая голодную судорогу в желудке. Вода была на вес золота. Они пили её скупо, по глотку, растягивая запасы из скудных источников, которые удавалось найти, – мутных луж в высохших руслах, капель росы, собранных с жёстких листьев на рассвете.

Ночи в такие долгие дни остановки были особенно страшны. Без движения холод пробирал до костей быстрее. Они жались друг к другу, кентавры и люди, образуя живое, дрожащее кольцо, в котором тепло одного едва согревало другого. Сон не приходил – его крали боль, холод и страх. Они лежали, прислушиваясь к тяжёлому, хриплому дыханию Лориана, к бреду Финна, к собственному стуку сердца, который казался слишком громким в огромной, безразличной тишине степи. В такие часы время тянулось, как густая смола, и каждый миг был наполнен томительным ожиданием – не улучшения, а просто способности сделать следующий шаг.

И лишь через день, а то и два, когда лихорадка у Финна слегка отступала, а Лориан, скрежеща зубами, мог подняться на дрожащие ноги, они снова собирались в дорогу. Подъем был медленным, мучительным. Каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Они уходили с места стоянки не окрепшими, а лишь чуть менее беспомощными, чем были. И снова начинали свой тягостный, бесконечно медленный путь, с упрямым, животным желанием прожить ещё один день, сделать ещё один шаг по этой бескрайней, безжалостной земле, ведущей за призрачной надеждой.

Ториан и Аэлина шли рядом, и их молчание говорило громче любых слов. Его рука, перебитая и туго стянутая самодельной перевязью из грязной ткани, и её плечо, перевязанное не лучше, были немыми, зримыми свидетельствами боли, которая стала их общим уделом, и утраты, которая навеки связала их молчаливым договором. Они не смотрели друг на друга, уставившись вперед в пустоту, но их шаги – неуверенные, спотыкающиеся о каждый камень – были странно согласованы. Казалось, они шли в едином ритме не от желания, а от инстинктивного страха: потерять в окружающем их хаосе последнюю точку опоры, последнее живое существо, которое понимало без слов.

А сзади, замыкая это печальное шествие, брели Гард и Элрик. Старый воин из Просеки, его походка была тяжёлой и мешковатой, а усталые глаза, похожие на потухшие угли в глубоких глазницах, не отрывались от племянника. В этом взгляде не было нежности – лишь суровый, неприкрашенный свет холодной решимости. Решимости сохранить любой ценой этот последний росток, этот хрупкий побег жизни, пробившийся на полностью выжженном поле его собственного существования. Это был не взгляд родственника, а взгляд стража, для которого долг пережил всё, даже саму надежду.

Именно Кирон, чье молодое зрение, ещё не затуманенное грузом лет и всепоглощающим горем, оставалось острым, как соколиный коготь, первым различил на западе тёмную, неровную полосу, противившуюся блеклым тонам степи.

– Лес, – выдохнул он, и его голос, сорванный жаждой и усталостью, был похож на шелест сухих листьев под ногами. – Глухой, старый. У подножия тех холмов.

Врондар медленно, будто каждое движение стоило ему невероятных усилий, поднял голову. Его глаза, мутные от боли, уставились на горизонт.

– Лес – это укрытие и вода, – проговорил Врондар, и каждое его слово было сухо и обезвожено, как растрескавшаяся глина в русле высохшей реки. – Но в тени его таится иная опасность. Выбора… у нас нет.

Они повернули к тёмной полосе на горизонте. С каждым шагом лесная чаща вырастала перед ними, превращаясь из далекой тени в тёмную, неприступную стену. Казалось, сама природа воздвигла здесь крепость, живую и дышащую. Подойдя вплотную, они увидели деревья – древние, как сама память мира. Сосны и ели стояли тесным, немым строем, их исполинские стволы, покрытые седым, как борода древнего мага, лишайником, были толщиной в несколько обхватов. Воздух вокруг них мгновенно изменился. Сухой, пыльный дух степи сменился влажной, густой прохладой, пахнущей хвоей, сырой землей и тлением – сладковатым, тревожным запахом, в котором угадывались ноты старой крови и времен, давно канувших в забвение.

Они шли вдоль опушки, их израненные тела цеплялись за колючий кустарник, пока не нашли место, где древние деревья, словно сжалившись, расступились чуть шире. Продираясь сквозь бурелом и заросли, царапающие кожу, словно тысячи мелких, ядовитых кинжалов, они шагнули в зелёный полумрак. Солнечные лучи, золотые и беспомощные, с трудом пробивались сквозь сплетение ветвей, освещая лишь отдельные пятна изумрудного мха и призрачные, кружевные тени папоротников.

Вскоре их слух, заостренный давящей лесной тишиной, уловил новый звук – тихое, настойчивое журчание. Ручей, чистый и холодный, струился между замшелых, тёмных камней, и его вода в этом сумраке казалась жидким серебром.

– Здесь, – бросил Агрим. В его голосе не было ни облегчения, ни радости, лишь тяжёлая, окончательная констатация факта, глухой и резкий, как удар молота о наковальню. Очередной привал. За последние недели они потеряли счет таким остановкам.

Стоянку организовали быстро, молча, с той автоматической, бездумной точностью, что приходит от крайней, выматывающей усталости. Кентавры, превозмогая ноющую боль в ранах, встали вкруг, подобно живым, дышащим бастионам. Их копья были направлены в чащу, а чуткие, подрагивающие от напряжения уши ловили каждый шорох из глубины зелёного мрака. Люди же, не в силах более держаться, просто рухнули на землю – мягкую, податливую и прохладную, как долгожданная перина.

Агрим первым делом подошел к Финну. Юношу, безвольного и лёгкого, как пустое одеяние, осторожно сняли со спины кентавра и уложили на мягкий мох у самой кромки воды. Глаза Финна, мутные от неотступной боли и лихорадочного забытья, смотрели в никуда, сквозь полог ветвей в небытие.

– Держись, – глухо проговорил кузнец, смачивая в ручье грязную тряпицу и проводя ею по горячему, испачканному лбу парня. Вода стекала узкими, чистыми ручейками, образуя на грязной коже причудливые узоры. – Отдохнем. Надо дойти. Донести.

Ториан с Аэлиной, двигаясь медленно и бережно, будто собирая осколки разбитой хрустальной вазы, кое-как сложили и разожгли маленький костерок. Пламя, робкое и неяркое, жадно лизало сухие ветки, и его колеблющийся, оранжевый свет высветил их измождённые лица, почерневшие от въевшейся грязи, копоти и немого отчаяния. Они сидели вокруг этого крошечного очага, этого островка тепла и жизни, не в силах даже говорить, не в силах даже думать о еде, ибо есть было нечего. Каждый был погружен в свою собственную, невыносимую боль, в свою бездну, в своё упрямое, выстраданное решение – дойти. Дойти, даже если для этого придется проползти последнюю милю на животе, стирая в кровь кости о камни.