Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 77)

Воздух в пещере был густым, тяжёлым и совершенно неподвижным, пахнущим озоном после великой грозы и древним, нетронутым камнем, что пролежал в безмолвии целые эпохи. Тишина здесь была особой, живой субстанцией – не простым отсутствием звука, а враждебным существом, активно заглушавшим отдалённый, яростный гул битвы и ровный, вечный грохот водопада. Сквозь эту гнетущую, плотную тишину голос существа прорезался с пугающей, неестественной ясностью, и каждое его слово впивалось в самое сознание, словно раскалённый докрасна гвоздь, вбиваемый в свежее дерево.

Слова о неминуемом падении гор, этих вечных опор, отозвались в самой душе Брайда леденящим, пронзительным ужасом. Для гнома, чья вся жизнь от рождения до смертного часа была неразрывно связана с камнем, сама мысль о его хрупкости, о его тленности была страшнее самой мучительной смерти. Это было покушение на саму основу его бытия, на ту твердыню, в которой он искал и находил опору всю свою долгую жизнь.

– Твой мир, Брайд Каменное Сердце, висит на самом тонком волоске, – продолжал голос, и звук его был подобен скрежету тектонических плит. – Часы отстукивают последние песчинки времени, отпущенного на подготовку. Пришла пора прозреть и увидеть своими глазами, на острие какой бездны стоит теперь всё, что ты называешь живым.

Существо медленно, с неземной грацией подняло свою бледную руку, и в этом простом жесте была странная, бесконечно печальная торжественность, словно перед совершением древнего и скорбного обряда.

– Эта тьма, что надвигается, не знает ни границ, ни пощады. Вашим сородичам не отсидеться за самыми толстыми каменными стенами самых глубоких подземелий. Эльфам не укрыться за самыми густыми чащобами их Вечного Леса – их древняя, гордая магия померкнет и рассыплется перед этим абсолютным мраком. Людей же… людей сломить проще всего, ибо их сердца, в отличие от вашего камня, колеблются, как тростник на ветру, и их воля непостоянна.

Когда пал великий, легендарный Союз Трёх Народов, дрогнули, задрожали сами устои бытия, на которых покоился мир. И теперь из этой глубокой трещины в самой реальности выползло зло, против которого бессильны и самая закалённая сталь, и самые мощные заклятья.

Тот, кто пришёл… – голос существа впервые за всё время дрогнул, в нём послышалась тень чего-то, похожего на страх, – он один из Двенадцати Древних, полубогов. Они были призваны самими богами как хранители равновесия, стражи порядка. Но этот, чьё имя я пока не назову, вознамерился переписать саму Книгу Сущего под свою волю. Он собирает армию, что выжжет всё дотла – каждое дыхание жизни, каждую искру, что осмелится встать на пути его чёрного замысла.

– Откуда ты всё это знаешь? – голос Брайда прозвучал глухо, из-под сдвинутых бровей, но в нём, как стальной сердечник, слышалась привычная твёрдость. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто вновь ощущая знакомый, успокаивающий вес рукояти своей мифриловой секиры.

Существо, сохраняя невозмутимость гранитной глыбы, чуть склонило голову. В его бездонных глазах, глубоких как самые заброшенные шахты Кхазад-Дола, плескалась и переливалась бездонная, вековая печаль.

– Я явился в этот мир одновременно с ним, почти в тот же миг, – прозвучал размеренный ответ, и каждое слово было подобно точному удару кирки о самую твёрдую породу. – И ждал твоего прихода всё это долгое время.

Он сделал небольшую, но значимую паузу, давая гному осмыслить тяжесть сказанного.

– Мы все, Двенадцать Древних хранителей, обладаем своей частью мироздания, своей стихией. Один повелевает стихией огня, другой – водами океанов, третий – питается душами смертных, черпая в них свою силу. У каждого из нас была своя, строго отведённая роль в поддержании хрупкого равновесия мира. – Голос существа понизился до шёпота, который, однако, был слышен так же ясно, как и крик. – Но сейчас этот древний баланс нарушен до основания. Тот, кого ты в своём неведении называешь просто тьмой, отверг свой изначальный долг и возжелал подчинить себе всё сущее, став его единственным владыкой.

– Значит, ты один из этих полубогов? – спросил Брайд, и в его обычно твёрдом голосе впервые зазвучало неподдельное, детское изумление. Он медленно, почти с неохотой отложил в сторону свою мифриловую секиру, и верное оружие с глухим, покорным стуком легло на полированный камень пола. – Почему же ты ждал здесь, в этой глуши, именно меня? Простого гнома?

– Ты – тот, чья воля крепче самого чистого адаманта, – прозвучал безразличный ответ. Голос существа был подобен далекому, но неумолимому гулу подземного обвала. – Тот, кто способен выстоять, не сломавшись, в грядущей битве и повести за собой других, вселяя в них свою стойкость. Твоё имя появилось в Книге Сущего, как только начали рушиться устои этого мира.

– А почему я должен тебе верить? – не отступал гном, и его глаза, привыкшие видеть обман и подвох даже в самых тёмных тоннелях, с пристальным, изучающим вниманием впивались в неподвижное лицо собеседника. – Слова твои для моего уха звучат как сказка, которую рассказывают у очага долгими вечерами, чтобы пугливые дети не шалили и слушались старших.

– Вера настоящая рождается не из услышанных слов, а из личного видения, из пережитого, – существо медленно, плавно протянуло свою бледную, почти прозрачную руку. Ладонь его была обращена к Брайду, как страница раскрытой книги.

– Взгляни сам. Узри.

И гном, повинуясь не своей воле, а могуществу, исходящему от существа, узрел. Воздух в пещере внезапно сгустился, наполнившись дрожащим, колышущимся маревом, и полированные, зеркальные стены поплыли, словно размытые проливным дождём. Перед его внутренним взором, с мучительной, болезненной чёткостью, разверзлась живая хроника недавнего прошлого. Он увидел не пожелтевшие строки из старых свитков, а немой, но яростный гнев на знакомых лицах своих сородичей, покидающих навсегда Аль-Марион. Увидел себя устало шагающим по пыльной, безжизненной дороге к самому подножию Драконьего Хребта, чтобы вернуть силой и упрямством свою гномью колыбель, священный Кхазад-Гатол.

Он наблюдал, как высокие эльфы возводили невидимую, но ощутимую преграду на самой границе Вечного Леса, навеки отделяя себя от людей, своих бывших союзников. Видел, как тупые топоры людей, движимые высокомерием и слепой гордыней, безжалостно рубили деревья священной Белой Рощи. С каждым новым ударом не только вековые, живые деревья с грохотом падали на землю – с глухим, подводным треском, слышимым лишь его душе, расходилась всё шире кровавая трещина по самой ткани мироздания.

Он видел пещеру, что лежала в Северных степях, его взгляд выхватил из мрака призрачную фигуру в центре грота, от которой волной исходила невидимая сила. Дымчатый дух древнего орка потек навстречу живому сородичу, и тот замер в мучительном спазме, начав сливаться с ним в чудовищное единство. Это было не поглощение, а сплетение, где пепельная плоть вплеталась в мускулы и кости, наполняя их вековой силой. Тело орка преобразилось: став массивнее, а глаза погасли, чтобы залиться ровным багровым светом раскалённых углей, в которых не осталось ничего, кроме безличной мощи.

После, его взор, ведомый неведомой, посторонней силой, устремился в самое Железное Чрево у Чёрных Холмов. Место, о котором в его народе ходили самые смутные и пугающие слухи. Он увидел души – сотни, тысячи – вырываемые из телесных оболочек с немым криком и втягиваемые в пульсирующий багряным, нездоровым светом кристалл в руке Железного Шамана. Холодная, бездушная сталь его жезла пронзала и его собственную душу, а отчаянные, беззвучные крики поглощаемых эхом отдавались в самом сердце, заставляя его сжиматься от чужой, невыразимой боли.

В один миг он оказался в той самой клетке и видел всё происходящее своими собственными глазами: как юного мальчишку Микко, с его испуганным взглядом, живьём разрывали на кровавые части огромные, сальные огры, как какая-то девчонка лет пятнадцати, с лицом, искажённым ужасом и яростью, безуспешно, отчаянно пыталась его защитить, бросаясь на монстров с голыми руками. Слышал её сдавленный, полный слёз шёпот, её детскую, но страшную в своей беспомощности клятву, произнесённую самой себе в тот последний миг. Брайд всё это не просто видел – он всё чувствовал кожей, всё осознавал каждой частицей своего существа, и привкус чужого пепла и чужого отчаяния стоял у него на губах, едкий и горький.

– Кто ты? – выдохнул он, с силой отводя взгляд от мучительных видений, которые всё ещё плясали перед его глазами, и всё ещё ощущая во рту тот самый привкус пепла и безысходности.

– Я – один из Двенадцати, – прозвучал невозмутимый ответ, и каждое слово было подобно тяжёлому, гладкому камню, падающему в бездонные глубины древнего колодца. – Когда первый из нас, мой брат, проник в этот мир, баланс мироздания, хрупкий, как первый лёд, был нарушен окончательно и бесповоротно.

Существо медленно, с неземной грацией поднялось на ноги, и в его плавном движении была та же неспешная, неотвратимая мощь, с какой величавые горные хребты поднимаются из самых тёмных недр земли. Его вытянувшаяся тень легла на полированные, зеркальные стены, и на одно лишь мгновение Брайду, протёршему глаза, показалось, будто перед ним высится не гном, а сама исполинская гора, обретшая наконец голос и дар речи.