Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 76)

А за их спинами, в звенящей тишине ущелья, нарушаемой лишь вечным рёвом воды, одинокая фигура Брайда Каменного Сердца всё дальше уходила по каменному мосту, шаг за шагом приближаясь к чёрному провалу на другой стороне. Грохот битвы в узком проходе, должно быть, доносился до него приглушённым, далёким эхом, но он не оборачивался. Его спина, прямая и непоколебимая, была для них одновременно и символом долга, и знаком того, что их жертва, их яростное стояние здесь, в этой тесной ловушке, имеет смысл. Они держали дверь. Чтобы он мог пройти. Чтобы зов, что вёл его сквозь мили тьмы, наконец обрёл свой голос.

Брайд шаг за шагом, медленно, но неумолимо, двигался вперёд, в туман, навстречу чёрному провалу. Его путь лежал через древний каменный мост, через саму грань между светом факелов и тьмой, что ждала в пещере на другом краю пропасти.

И вот он достиг цели. Пещера, в которую он вошёл, была широкой, уходящая глубоко в скалу. Воздух здесь был совершенно неподвижным и сухим, пахнущим озоном, как после далёкой грозы, и древним, нетронутым камнем. Брайд медленно, почти с нежностью провёл рукой в перчатке по ближайшей стене, ощущая под грубой тканью гладкую, почти отполированную, неестественную поверхность. Это была не работа ветра или воды, и не резца его сородичей. Что-то иное, чуждое, придало камню эту странную, необъяснимую текстуру.

Он снял с могучего плеча свою испытанную боевую секиру. Оружие уверенно легло в его привыкшую ладонь, и этот вес был успокаивающе привычным, как рукопожатие старого друга. Лезвие из чистейшего мифрила, не тупившееся, казалось, со времён его прадеда, слабо отразило тусклый, призрачный свет, идущий откуда-то из самой глубины пещеры – холодное, фосфоресцирующее, безжизненное свечение.

И тот самый зов, что вёл его сквозь мили каменных толщ, здесь, в этой пещере, стал почти осязаемым, физически давящим. Он исходил уже не из ушей, а вибрировал в самых костях, наполнял его череп низким, не слышимым, но отчётливо ощущаемым гудением, исходящим извне.

Брайд, не колеблясь, сделал первый твёрдый шаг вперёд, затем другой. Его тяжёлые, мерные шаги глухим эхом отдавались в гробовой тишине пещеры. Он не оглядывался назад, на своих сражающихся сородичей, не думал о возвращении. Его путь лежал только вперёд, навстречу тому, что ждало его в самом сердце этого таинственного свечения, в эпицентре зова, что наконец-то обрёл свой реальный, земной источник.

Пройдя около пятидесяти ярдов по низкому, но широкому тоннелю, Брайд вышел в обширный, зияющий пустотой зал, и его гномий, зоркий глаз, привыкший с детства оценивать любые подземные пространства, мгновенно с недоверием отметил полную, абсолютную неестественность этого места. Своды пещеры были идеально сферическими, ровными, словно выдутыми из жидкого камня гигантским, невидимым пузырём. Стены и пол были отполированы до зеркального, слепящего блеска, но не знакомым резцом или молотом, а чем-то иным, чуждым, что оставило после себя гладкую, словно чёрное стекло, поверхность. В самом центре зала, в самой его сердцевине, исходило то самое фосфоресцирующее сияние – холодный, рассеянный, безжизненный свет, не имеющий ни видимого источника, ни тепла, который отбрасывал призрачные, искажённые тени и заставлял мифрил его доспехов отсвечивать тусклым, похоронным серебром.

И в самом сердце этого призрачного света, скрестив ноги в невозмутимой позе, сидел гном. Он был облачён в простые, даже аскетичные одеяния, напоминавшие грубый, некрашеный холст, но сотканные из чего-то, что лишь обманчиво имитировало ткань, иногда мерцая на грани зрения и теряя чёткие очертания, словно дымка. Он сидел в совершенной неподвижности, и в его позе была не просто расслабленность, а полная, абсолютная гармония с окружающим его камнем, словно он был его неотъемлемой, одушевлённой частью, выросшей из скалы.

Брайд замер, его пальцы, покрытые старыми шрамами, инстинктивно крепче сжали натёртую рукоять секиры. Он видел за свой долгий век гномов многих кланов и всех возрастов, от юных рудокопов до дряхлых старейшин, но этот… этот был совершенно иным. От него исходила почти осязаемая аура безмерной древности, звенящей тишины, в которой был слышен неспешный ход тысячелетий.

Существо подняло голову с той же плавной, неторопливой неизбежностью, с какой поднимается и опускается земная твердь. Его глаза, тёмные и бездонные, как самые глубокие шахты, встретились с пристальным взглядом Брайда. И тогда оно заговорило, и его голос был низким и глубоким, словно отголосок далёкого, подземного обвала, но в нём не было ни привычной каменистой хрипоты гнома, ни чего-либо ещё, знакомого живому уху.

– Я ждал тебя, Брайд из клана Глубинных Стражей.

Тишина, последовавшая за этими словами, была гуще, тяжелее и плотнее, чем любая тьма, которую они прошли в своих скитаниях. Воздух в пещере застыл, перестав вибрировать, и даже вечный, оглушительный гул битвы из ущелья казался теперь приглушённым и бесконечно далёким, словно доносящимся из другого мира. Брайд Каменное Сердце, чья железная воля не дрогнула перед лицом бесчисленных полчищ троглодитов, почувствовал, как нечто холодное, тяжёлое и совершенно незнакомое сжимает его старое, видавшее виды сердце. Его собственное имя, произнесённое этим существом, прозвучало не как простое приветствие или вопрос, а как констатация неотвратимого, предначертанного факта, свершившегося задолго до его рождения.

Брайд не двинулся с места, его пальцы, покрытые шрамами и мозолями от века сжимали рукоять секиры с силой, способной сокрушить череп пещерного тролля. Но здесь, в этой неестественно гладкой, отполированной до блеска пещере, его верное оружие вдруг показалось ему беспомощным и нелепым, словно детская игрушка в руках взрослого. Он не чувствовал исходящей угрозы в привычном, земном понимании – ни злобы, ни слепой жажды крови. От существа перед ним исходило нечто иное, куда более пугающее: бездонная, всепоглощающая глубина спокойствия, сравнимая лишь с видом бесконечного звёздного неба, внезапно открывшегося в глубине подземного грота. Его боевой инстинкт, выкованный в бесчисленных стычках с гоблинами и троглодитами, замер, подавленный жгучим, леденящим душу любопытством и благоговейным трепетом.

Он изучал его, этого гнома, что не был гномом, во всяком случае, таким, каким знал его Брайд. Его одеяния, казалось, были вырезаны из самой тени и сшиты таинственным светом пещеры – они лежали безупречными, застывшими складками, не шелохнувшись в неподвижном, мёртвом воздухе. Длинная борода, заплетенная с искусством, недоступным даже самым умелым гномьим мастерам, казалась высеченной из цельного куска чёрного обсидиана. Но больше всего Брайда, привыкшего читать правду в глазах друзей и врагов, поразили его глаза. В них не было ни дружелюбия, ни вражды, ни даже простого любопытства – лишь спокойное, всеобъемлющее, безразличное знание, от которого кровь стыла в жилах и леденила душу. Это пугало его, закалённого воина, куда сильнее, чем яростный рёв целого полчища троглодитов.

Существо не выказало ни тени нетерпения, наблюдая за внутренней борьбой и медлительностью гнома. Его рука, длинная и изящная, поднялась в плавном, лишённом суеты жесте, напоминающем движение подземных вод, что точат самый твёрдый камень тысячелетиями. Бледная ладонь указала на противоположный плоский, как стол, камень, отполированный до зеркального блеска, в котором тускло и искажённо отражалось мерцающее сияние пещеры.

– Присядь, Брайд Каменное Сердце, – вновь прозвучал голос, подобный глухому гулу древних скал, помнящих самое рождение мира. В этих неспешных словах не было ни угрозы, ни просьбы – лишь тяжёлая, давящая неизбежность, сравнимая с давлением тысяч тонн горных пород. – Наш разговор будет долгим. И он откроет тебе глаза на то, что на самом деле происходит с этим миром, что ты считаешь своим домом.

В наступившей паузе, густой как смола, Брайду почудился зловещий, высокий звон в ушах – будто лопнула последняя, самая тонкая нить, что всё ещё сдерживала надвигающийся хаос в его душе.

– Слушай, сын камня, – голос существа зазвучал вновь, подобно отдаленному, но неумолимому обвалу в глубине гор, – и услышь то, о чём молчат древнейшие, немые пласты скал. Горы, что ты с детства зовёшь вечными и нерушимыми опорами мира… их время, отпущенное им, уже истекло.

После этих непостижимых слов Брайду на мгновение показалось, будто стены пещеры слегка, почти неуловимо содрогнулись, хотя холодный камень под его ногами оставался абсолютно неподвижным и твёрдым.

– Воздух в твоих самых глубоких шахтах, – безразлично продолжило существо, – тот самый, что столетиями наполнял лёгкие всего твоего народа, вскоре станет для вас ядом, медленным и безжалостным. И та тьма, что шевелится и шипит в ближних глубинах твоего каменного царства – всего лишь слабый, жалкий отголосок того, что надвигается из самых основ мироздания, из тех мест, куда не достигал ни один луч, ни один вздох.

Брайд, повинуясь не внешнему приказу, а внезапной тяжести, сковывавшей его ноги, медленно, как старик, опустился на указанный камень. Леденящий холод полированной поверхности мгновенно просочился сквозь стальные пластины его доспехов и кольчугу. Его широкие ладони, привыкшие к идеально отполированной, живой рукояти секиры, теперь беспомощно лежали на коленях, ощущая непривычную, гнетущую пустоту. Он чувствовал себя в этот миг не прославленным воином, пришедшим за ответами с оружием в руках, а несмышлёным учеником, впервые переступившим порог великого и страшного храма, где каждое слово, каждый звук обретал вселенскую, невыносимую значимость.