Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 75)

Брайд замер на самом краю пропасти, взгляд его, тяжёлый и пронзительный, был устремлён не вниз, а вперёд, через зияющую пустоту. Там, на противоположной стороне, в отвесной стене ущелья, зиял чёрный провал – низкий, широкий вход в пещеру, откуда исходил тот немой зов, что неумолимо, как цепь, вёл его всё дальше вглубь. И между их уступом и тем входом, над ревущей бездной, перекидывался каменный мост – древний, массивный, высеченный из самой породы, будто рука исполина когда-то бросила его через пропасть как вызов бездне. Он был узок, едва шире двух гномов плечом к плечу, и лишён каких-либо перил, а его поверхность, отполированная вечной влагой и временем, блестела в свете факелов тусклым, опасным зеркалом.

Затаив дыхание, гномы осматривались, и их усталые, но зоркие глаза, с младенчества привыкшие к вечному полумраку рудников, начали медленно различать в призрачном, мерцающем свете мхов и дымящихся факелов нечто, от чего замирали сердца, видавшие виды и привыкшие к ослепительному блеску любых сокровищ. Стены ущелья, казалось, были вырезаны из сплошной, живой звёздной карты. Повсюду, насколько только хватало взгляда, извивались и пульсировали внутренним светом толстые жилы редчайших, легендарных руд. Здесь аметистовые прожилки отливали глубоким фиолетовым бархатом, там, словно застывшие молнии первозданного мира, сияли вкрапления эфирного, переливчатого жемчуга, выше, во тьме, угадывался зловещий, поглощающий свет блеск эбонита, а рядом с ним – мерцающая, как чешуя великого дракона, диковинная поверхность драконита. Это была не просто сокровищница – это было самое сердце гномьего мира, сказка, ставшая явью, немое, но красноречивое подтверждение всех древних легенд, которые столетиями передавались в их роду у горновых огней.

Но ликование, рождавшееся в душе при виде таких несметных, легендарных богатств, тут же, почти мгновенно, сменялось холодной, цепкой хваткой старого, как сами горы, гномьего здравого смысла. Такая находка, сияющая в самом сердце вражеского логова, не могла быть неохраняемой, не могла быть дарована просто так. И мост, этот единственный путь, нависавший над гибелью, был слишком очевидной и страшной западнёй.

Брайд, не теряя ни единой драгоценной секунды, отдал приказ. Его голос, хриплый от усталости и вечного подземного смрада, резал грохочущую, насыщенную водяной пылью тишину ущелья с привычной, железной чёткостью, будто высекая слова из самого камня.

– Громдир! – бросил он коротко, и старый воин, борода которого была сплошь в засохшей, потрескавшейся слизи и чужой крови, тяжело, но без промедления подошёл, опираясь на древко своей испещрённой зазубринами секиры, служившее ему и оружием, и посохом. – Выставить заслон у входа. Три кольца. Ни одна тень не должна прорваться сюда.

Громдир лишь молча кивнул, его глаза, глубоко запавшие под нависшим козырьком шлема, встретились со взглядом командира на мгновение – и в этом молчаливом обмене было всё: понимание, принятие и несгибаемая воля. Он привык доверять каждому слову Брайда, как доверял прочности адамантового щита.

Брайд, тем временем, стоял на самом краю уступа, в двух шагах от начала древней каменной арки. Он вглядывался в темноту, что поджидала на другой стороне пропасти, затянутую движущейся пеленой тумана, рождаемого яростным потоком где-то внизу. Каменный мост, узкий и лишённый ограды, уходил вперёд, теряя чёткость очертаний в этой влажной дымке, и его дальний конец тонул в чёрном, зияющем провале пещеры на противоположной стене. Он чувствовал зов теперь так явственно, как никогда – не как звук, а как физическое тяготение, холодную, настойчивую пульсацию в самых костях. Он исходил оттуда, из той тьмы, одновременно зовущий и грозный, как тихий голос самой горы, пробудившейся от долгого сна.

Никаких сложных планов, никаких рискованных подъёмов по верёвкам не требовалось. Перед ним лежал прямой, немой вызов – древний камень под ногами, бездна по бокам и цель впереди. Путь, брошенный как испытание самой судьбой.

И пока их вождь, не оборачиваясь, сделал первый тяжёлый, уверенный шаг на отполированную временем и водой поверхность моста, медленно начиная растворяться в туманной пелене, гномы под началом Громдира уже выполняли свою часть задачи. Их долг был ясен: ничто живое или неживое не должно прорваться сюда из глубин, откуда они только что вышли, извилистых тоннелей, ещё кишащих отзвуками недавней бойни. Они должны были удержать этот рубеж, обеспечить тыл, быть непоколебимым камнем, о который разобьётся любая волна, и сохранить путь для отхода, если он потребуется.

Адамантовые щиты, испещрённые свежими царапинами и тёмными, липкими пятнами крови троглодитов, с глухим, веским, финальным стуком встали вплотную к шершавым скалам по бокам узкого прохода, через который они вошли в ущелье. Они превратили этот естественный порог в подобие неприступных железных врат, за которыми кончался знакомый мир и начиналось царство рёва и сияющих руд. За этой блестящей стеной, в два плотных ряда, замерли воины. Они были прикрыты с флангов самой каменной грудью ущелья, их строй был подобен клину, вбитому в горло пещеры. Они не провожали взглядом уходящую в туман одинокую фигуру своего вождя – их лица, скрытые в глубокой тени тяжёлых шлемов, были недвижимы и обращены в обратную сторону, в ту самую непроглядную, гнетущую темноту покинутого тоннеля, что привела их к этому сияющему краю. Воздух в том проходе теперь казался неподвижным и густым, насыщенным запахом поднятой пыли, острой крови и далёкого тления. Но тишина, повисшая там, была обманчивой – она звенела в ушах напряжением, как туго натянутая тетива огромного лука, готовая в любой миг сорваться и послать смерть в самое сердце строя.

И тишина эта вскоре лопнула.

Атака пришла оттуда, откуда и ждали – из черноты покинутых галерей. Сначала это были лишь шорохи – лёгкие, шелестящие, словно сухие листья, гонимые подземным ветром. Потом к шорохам добавился тихий, отрывистый скрежет когтей по камню. И наконец, из тьмы хлынули они – бледные, сливающиеся с фактурой скал троглодиты. Они не шли строем. Они появлялись из каждой расщелины, сползали со сводов, вытекали из боковых ответвлений, молчаливые и многочисленные, как сама тьма.

Глухой, тяжёлый гул ударов тел о сплошную стену щитов прокатился по узкому проходу. Гномы приняли удар, упёршись ногами в камень, сцепившись плечами. Их строй дрогнул, но не подался. Троглодиты не пытались проломить эту металлическую преграду – они наваливались на неё всей своей слепой, неиссякаемой массой, пытаясь продавить, опрокинуть весом. Длинные, костлявые пальцы с острыми, как шилья, когтями скользили по краям щитов, выискивая стыки, пытаясь зацепиться и оттянуть пластину, открывая брешь. Один из троглодитов, юркий и тощий, сумел просунуть руку в узкую щель между щитом и скалой, пытаясь вцепиться в ногу стоявшего за ним гнома. Но тут же, сверкнув в тусклом свете факелов, опустилась мифриловая секира. Удар был коротким, рубящим. Раздался сухой, похожий на хруст сухой ветки, звук, и отсечённая кисть, ещё шевелясь, упала в пыль.

Громдир, стоявший в центре строя, не кричал, не подбадривал. Его низкий, хриплый голос, похожий на перекатывание камней, отдавал одну и ту же команду, размеренную и чёткую:

– Сомкнуть. Держать. Рубить.

Его собственная секира, тяжёлая и испещрённая зазубринами, описывала неширокие, смертоносные дуги поверх щитов. Она не рубила с размаху – не было места. Это были точные, вкладывающие всю силу корпуса удары, каждый из которых находил свою цель: бледную шею, впившуюся в щит голову, цепкую конечность. Чёрная, густая кровь брызгала на адамантовую поверхность, стекая маслянистыми потоками.

Строй работал как единый, дышащий организм. Когда один гном, принимая на свой щит яростный напор нескольких тварей, отступал на полшага, сосед тут же смещался, подставляя свой щит, закрывая образовавшуюся брешь. Воины второго ряда, стоявшие вполоборота, били поверх голов первых – их секиры опускались на тех троглодитов, что пытались перелезть через стену щитов или вцепиться в её верхний край. Звон металла, хруст ломающихся костей, предсмертное шипение и тяжёлое, хриплое дыхание гномов слились в один непрерывный, оглушительный гимн битвы в тесном каменном горле.

Троглодиты не учились, не отступали. Они падали, пронзённые и рассечённые, их тела наваливались друг на друга перед щитами, образуя скользкий, шевелящийся вал. Но из темноты за ними появлялись новые и новые, такие же бледные, такие же безликие и яростные. Они карабкались по телам сородичей, пытаясь перевалить через преграду, падали сверху со сводов, цепляясь за шлемы и наплечники. Молодой гном на левом фланге, на мгновение потеряв бдительность, позволил одному из существ вцепиться длинными пальцами в край своего шлема.

Тварь яростно дёргала, пытаясь сорвать защиту, её шипящая морда оказалась в дюйме от его лица. Но прежде, чем сосед успел среагировать, Громдир, будто чувствуя спиной эту частную угрозу, коротким, обратным ударом рукояти своей секиры с размаху вогнал железный набалдашник в висок троглодита. Череп хрустнул, тело обмякло и повисло.

– Навалиться! – прорычал Громдир, и строй, словно единый великан, сделал короткий, мощный шаг вперёд, оттесняя груду тел, расчищая немного пространства перед щитами. Это дало гномам глоток воздуха, момент передышки, чтобы плотнее сомкнуть ряды, проверить, не повреждены ли доспехи. Под ногами хрустели кости, скользила липкая, тёмная масса. Запах стоял невыносимый – терпкий, сладковато-гнилостный смрад разорванных внутренностей, смешанный с едкой пылью и запахом пота.