Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 74)

И он вёл их, этот старый воин, чья воля была крепче адаманта. Сотни гномов клана Глубинных Стражей, уставших до последней жилки, израненных, с доспехами, исчерченными, как карта былых сражений, но не сломленных духом. Они не видели этого зова, не слышали его таинственной, навязчивой музыки, что звучала лишь в сознании их предводителя. Они видели лишь его спину – широкую, непробиваемую, залитую багровыми отсветами факелов и тёмной, уже загустевшей кровью троглодитов. Они видели его знаменитый топор, который поднимался и опускался с нечеловеческой, почти ритуальной неотвратимостью, рассекая и полупрозрачную плоть, и саму сгустившуюся тьму на их пути. И этого зрелища, этой немой уверенности было для них достаточно.

Ни один вопрос, ни единое сомнение не срывалось с их пересохших губ, не читалось в их преданных, уставших, но всё ещё ясных глазах. Ибо Брайд Каменное Сердце был для них не просто военачальником, отдающим приказы. Он был живой легендой, плотью от плоти той несгибаемой воли, что высекала великие царства из непокорных скал. Они, словно по заведенному порядку, вспоминали его у Северных Врат, когда несметные орды гоблинов Гриззлика яростно пытались прорваться в священный Нар-Уздум-Арак, и он, тогда ещё молодой командир, трое долгих суток стоял насмерть на узком мосту, пока не подошло долгожданное подкрепление. Они вспоминали, как он один, без пищи и воды, провёл три недели в заваленной шахте Нала-Баруз, выживая среди абсолютной тьмы и постоянных обвалов, лишь бы спасти попавших в каменную ловушку сородичей. Его доблесть и отвага не были для них пустыми словами из старых саг; они были высечены на стенах их крепостей и в самых глубинах их сердец, закалены в реальных битвах и проверены долгими годами безжалостной, суровой службы.

Поэтому, когда он теперь вёл их в эту кромешную, живую тьму, на верную, казалось бы, гибель, они шли. Слепо. Беспрекословно. Ибо если Брайд Каменное Сердце вёл их куда-то, значит, именно там, в самом пекле подземного ада, и был их долг, их судьба и честь их всего их клана.

И они уничтожали, не щадя никого. Они стали орудием возмездия, бичом, обрушившимся на это древнее, забытое всеми царство. Троглодиты, плодившиеся здесь в безопасности и тишине целые тысячелетия, никогда не сталкивались с силой подобного рода – не со слепой яростью орков, а с холодной, методичной, почти что ритуальной резнёй. Каждый их зал, каждая пещера, каждый тёмный, сырой угол, где шевелилась бледная, полупрозрачная жизнь, теперь встречал сплошную стальную стену, которая не отступала, а лишь наступала, неумолимо, шаг за шагом, ярд за ярдом, оставляя за собой лишь немые горы искалеченных тел и гробовую тишину, в которой лишь потрескивали догорающие, издавая тошнотворный запах, гнёзда.

Они шли за своим предводителем в самую гущу древнего зла, и в их молчаливой покорности была не слепая вера рабов, а глубочайшее, выстраданное в боях и заслуженное кровью уважение. Они верили, что его каменное сердце чувствует самое биение горы, и, если оно ведёт их вглубь, значит, именно там и кроется нечто, что было важно для них, для их будущего. И они были готовы пройти за ним хоть на самый край подземного мира.

Троглодиты не учились, не делали выводов из гибели сородичей. Они не вырабатывали новой тактики, не пытались обмануть или переиграть. Их натиск был подобен стихийному явлению – слепому, безжалостному и бесконечному, как внезапный камнепад. Они не шли строем. Они возникали, рождаясь из самой тьмы.

Один из щитоносцев в третьем ряду, могучий бородач со старым шрамом через левый глаз, внезапно вскрикнул – коротко и более удивлённо, чем от боли. С потолка, из какой-то невидимой сверху расщелины в испещрённом сталактитами своде, сорвалось вниз трое существ. Они упали на него всем своим весом, словно перезрелые, лопнувшие плоды, облепив спину и плечи, их длинные, костлявые, холодные конечности с невероятной, звериной силой обвились вокруг его доспехов. Прежде чем соседи успели среагировать, они уже впились своими острыми когтями в узкие щели его лат, отчаянно дёргая и раскачивая, пытаясь добраться до мягкой, уязвимой плоти под надёжным мифрилом. Раздался оглушительный, яростный рёв – не от боли, а от унизительной ярости. Двое гномов слева и справа развернулись, и их секиры, сверкнув в неровных отсветах факелов, нашли свои цели. Два бледных тела рухнули, но третий, самый проворный, успел просунуть узкую руку под край шлема товарища. Раздался влажный, чавкающий, кошмарный звук, и могучий щитоносец медленно, как подрубленное вековое дерево, осел на колени. Его щит с глухим, финальным грохотом упал на окровавленные камни.

– Заднюю шеренгу! Плотнее! – прорычал Брайд, не оборачиваясь, будто видел спиной всё происходящее. Его собственный топор в это время описал короткую, смертоносную дугу, срубив очередного троглодита, выскочившего из узкой, почти невидимой боковой трещины, которую в суматохе боя никто не успел заметить.

Атаки с флангов стали суровой нормой. Из боковых галерей, тёмных, как провалы в самое небытие, выливались теперь небольшие, юркие отряды по пять-семь существ. Они не бросались в лоб на несокрушимые щиты. Они пытались просочиться между воинами, вцепиться в ноги, в подколенные сгибы, кусаться, царапаться – делали всё, лишь бы нарушить безупречный строй, вызвать в нём хаос и панику. Молодой Торган, стоявший на правом фланге, отбивался уже не широкими, сокрушающими взмахами, а короткими, отрывистыми, точными тычками, словно отгоняя рой назойливых, смертоносных насекомых. Его щит был исчерчен глубокими, белесыми царапинами, а на наплечнике, как отвратительный трофей, болталась отрубленная кисть с длинными, тёмными, загнутыми когтями.

Но строй гномов, вышколенный годами, был подобен живому, переливающемуся кристаллу – монолитному, но способному мгновенно, по едва уловимому жесту или хриплой команде командира, перестраиваться. Шеренги смыкались, разворачивались, отражая угрозу с нового направления с потрясающей слаженностью. Но это стоило им последних сил. Дыхание у всех стало свистящим, рваным, вырывающимся из груди с хрипом. Едкий пот ручьями заливал глаза, смешиваясь с копотью и липкими брызгами чужой крови. Но они не останавливались. Не могло быть и речи об остановке.

Их спуск в глубины превратился в кошмарный, многослойный бой на три фронта, где каждый миг приходилось разрывать собственное внимание: прямо перед ними, упираясь в щиты, напирала основная, кишащая масса троглодитов; с флангов, из зияющих чернотой туннелей, продолжались их яростные, отчаянные вылазки; а над самыми головами, в испещрённой сталактитами вышине, таилась постоянная, неумолимая угроза падения с потолка. Языки пламени их факелов, поднимаясь вверх, выхватывали из непроглядного мрака на одно лишь мгновение то бледную, покрытую слизью цепкую лапу, впившуюся в известковый натёк, то пару огромных, светящихся холодным фосфоресцирующим светом глаз, бесстрастно и жадно наблюдающих за ними сверху, выжидающих момент для смертельного прыжка.

Воздух с каждым новым шагом вниз становился иным, чужим, непригодным для дыхания живых существ. Давление неуклонно росло, закладывало уши густой, давящей ватой, от которой звенело в черепе. Запах старой, вековой сырости и разросшейся грибницы постепенно сменился на что-то более острое, металлическое, почти электрическое, с явственным привкусом озона и древнего, нетронутого камня, который отроду не знал ни ветра, ни солнечного луча. Свет их факелов, прежде яростный и уверенный, уже не отбрасывал дальние, пляшущие тени – его жадно поглощала сгущающаяся, уплотняющаяся тьма, вязкая и тяжёлая, словно чёрная, стоячая вода в подземном озере.

И сквозь весь этот ад, сквозь всепоглощающую усталость, грызущую боль и оглушительный грохот битвы, Брайд Каменное Сердце продолжал неуклонно вести их вниз, в самое нутро земли. Его фигура, непоколебимая и мрачная, как один из менгиров, была их единственным ориентиром, их путеводной звездой в этом подземном царстве безумия и отчаяния. Он шёл, не оборачиваясь, и они шли за ним, потому что иной альтернативы для них попросту не существовало. Остановиться здесь – означало быть погребёнными заживо под бесконечной грудой трупов этих тварей, повернуть назад —предать свой долг и того единственного, кто вёл их сквозь любой, даже самый немыслимый ужас. И потому они спускались всё глубже и глубже, в самое чрево мира, где воздух был густ, как сироп, а тьма – плотна и осязаема, как стена.

И вот, наконец, измученные до предела, покрытые ссадинами, липким потом и засохшей чужой кровью, но не сломленные духом, они вышли на самый край обширного, зияющего ледяной пустотой подземного ущелья. Перед ними, внезапно разверзшись, зияла колоссальная расселина, чёрная, как сама вечность, и настолько глубокая, что дрожащий, уставший свет их последних факелов бессильно тонул в её бездонной пасти, не в силах даже коснуться дна. Воздух здесь был совершенно иным – влажным, тяжёлым, насыщенным мельчайшей водяной пылью и наполненным оглушительным, низким, беспрерывным рокотом невидимой, но ощущаемой всем существом бурной воды. Ущелье было раздвоено этим яростным подземным течением, которое с глухим, непрекращающимся грохотом, словно сердцебиение спящего исполина, пробивало себе путь сквозь толщу вековых скал, с древней яростью разбиваясь о гигантские, отполированные водой до зеркального блеска валуны. Своды над этой пропастью терялись в непроглядной, абсолютной темноте, и лишь далёкий, едва уловимый, как изморозь, свет бледного светящегося мха, пятнами растущего на отвесных стенах, указывал на головокружительную, немыслимую высоту этого каменного колодца, уходящего в самые недра мира.