Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 73)

А впереди всех, как грозный и неподвижный бастион, стоял Брайд Каменное Сердце. Он не рубил с безрассудной яростью молодых, не экономил силы, как старые. Его движения были подобны тектоническим сдвигам – неспешные, неотвратимые, исполненные грозной и безмолвной уверенности, будто сама земля диктовала ему свой ритм. Его топор опускался, и казалось, не он сам направлял оружие, а сама гора, через его посредство, обрушивала свой древний гнев на этих бледных, шепелявых тварей. Он чувствовал не просто каждый вздох своих воинов, а каждый стон доспехов, каждый сдавленный предсмертный хрип раненого, каждый сдвиг в давлении мрачного воздуха. Он был мозгом и сердцем этого стального организма, этой живой крепости, медленно, но неуклонно продвигавшейся вперёд, в самое логово неизвестности, что пульсировало впереди, как гниющая рана.

Их ряды, плотные и дисциплинированные, были подобны гигантскому, неумолимому буру, вгрызавшемуся в толщу вражеского войска. Троглодиты, эти живые тени, накатывали волна за волной, и казалось, им не будет конца, как приливу в подземном море. Они падали, пронзённые и рассечённые, их огромные, слепые, светящиеся глаза гасли один за другим, словно звёзды на ночном небе, но из тьмы, из бесчисленных щелей, появлялись новые и новые, рожденные самой тьмой. Иногда одна из тварей, проворнее и отчаяннее других, успевала вцепиться длинными, костлявыми пальцами в край щита, и тогда гному приходилось коротким, резким ударом рукояти сшибать её, чтобы сосед мог добить, и скрежет когтей по адаманту звучал, как скрип ножа по стеклу.

– Щиты! Сомкнуть щиты! – раздался хриплый крик Брайда, его голос, низкий и густой, как расплавленный металл, ревел над общим гулом битвы, прорезая гул и визги.

Стена адаманта с громким, финальным лязгом сдвинулась ещё плотнее, щит к щиту, край в край. Теперь они были подобны огромной, медленно ползущей черепахе, чей панцирь был неуязвим, а когти – смертоносны. Они дышали как один – глубокий, шумный вдох, короткий, упругий шаг, разящий удар. Вдох, шаг, удар. Этот ритм, этот древний, как сама гора, боевой ритм Глубинных Стражей, стал их единственной реальностью, их молитвой и их проклятием. Они уже не видели отдельных противников, лишь бледную, шевелящуюся, бесконечную массу, которую нужно было уничтожить, чтобы проложить путь вперёд, к тайне, что скрывалась в сердце этой чудовищной пещеры, к тому, что, как чувствовал Брайд костями, ждало их в конце этого пути, холодное и неумолимое.

И они продвигались, оставляя за собой широкий, кровавый след, коридор из тел и разбитых костей, медленно, как и подобает их расе, чьё время текло не спеша, как подземная река, и чья воля была твёрже любого, самого древнего камня.

Они продолжали своё медленное, неотвратимое движение вглубь каменного чрева, и казалось, сама гора, живая и злая, пыталась выплюнуть их обратно этим бесконечным месивом из костей и плоти. За первой исполинской пещерой открылась вторая, затем третья – целая анфилада подземных чертогов, соединённых узкими, как горло, проходами, где строй гномов вынужден был сжиматься, превращаясь в стальной, отполированный кровью клин, который вновь расправлялся, входя в очередную зияющую пустоту, где воздух был ещё тяжелее и пах смертью ещё древнее.

Эти залы не были пустынными. Сотни, тысячи бледных, шевелящихся силуэтов встречали их в каждой, и их светящиеся глаза были словно роем больных звёзд в подземной ночи. Троглодиты больше не бросались одиночными, отчаянными рывками. Теперь они накатывали сплошной, живой, молчаливой стеной, и в их атаке появилась зловещая тактика, рожденная коллективным, чужим разумом. Они цеплялись длинными, костлявыми пальцами с тёмными, острыми, как шилья, когтями не только за щиты, но и за доспехи соседей, пытаясь расшатать несокрушимый строй своим весом, своей безликой массой. Они висели гроздьями на адамантовой стене, и гномам приходилось работать секирами с короткого, утомительного замаха, отрубая эти цепкие конечности, которые даже в смерти не разжимались, продолжая царапать металл предсмертной судорогой, оставляя на нём тонкие, белесые следы, словно память об этом дне.

Воздух гудел от их шёпота – нечленораздельного, шипящего, полного слепой, древней ненависти, что клубилась в этих залах дольше, чем живут целые королевства людей. Этот звук впивался в уши тонкими, невидимыми иглами, просачивался сквозь узкие щели шлемов, давил на сознание не хуже давящей каменной толщи над их головами, наполняя череп мерзким, навязчивым жужжанием. Запах стоял невыносимый, густой и осязаемый – терпкий смрад разорванных внутренностей, сладковатый и гнилостный, как испортившееся мясо, смешивался с едким, режущим глаза дымом факелов и знакомым, почти что родным запахом пота и крови самих гномов, запахом железа и соли.

Молодой Торган, уже не чувствовавший усталости, а лишь одно сплошное, огненное, дрожащее напряжение в каждой мышце, вдруг ощутил ледяную, обжигающую полосу боли на бедре. Один из троглодитов, пролезший под самым щитом, извилистый и быстрый, как змея, успел провести своим длинным, грязным когтем по стыку между набедренником и кирасой. Удар был неглубоким, но обжигающе-холодным, будто его коснулся осколок вечного льда из самых глубоких шахт. Торган, не раздумывая, движимый одним лишь животным порывом выжить, всадил остриё своей секиры в огромный, светящийся, как болотный огонек, глаз твари, и та, издав короткий, булькающий, полный отчаяния вопль, отползла, чтобы умереть в темноте, унося с собой его кровь на своем когте.

– Держись, парень! – прохрипел сквозь шум боя старый Громдир, и его тяжёлая секира на мгновение заслонила Торгана от новой атаки, рассекая надвое прыгнувшее сбоку существо с мокрым, сочным чавком. – Их гнездо где-то рядом! Чуешь? Воздух меняется! – И правда, в смраде появилась новая, ещё более отвратительная нота – запах аммиака и чего-то кислого, словно от испорченного молока.

Брайд Каменное Сердце, стоявший в острие клина, непоколебимый, как утес, чувствовал это лучше всех. С каждым новым залом, с каждой отбитой атакой, он ощущал, как меняется сама плоть горы вокруг, как она становится всё более чужой, больной. Стены здесь были не просто шершавыми и неровными. Они были испещрены теми самыми бледными, похожими на гигантские осиные гнёзда или коконы, образованиями, которые они видели издалека. Некоторые были разорваны, и из них сочилась та же чёрная, вязкая, как деготь, слизь, что и из тел троглодитов. Другие, более свежие, слабо шевелились, будто от дыхания спящего чудовища, и из них на свет божий выползали новые, ещё более тощие и бледные, почти прозрачные существа, чтобы сразу же, с пронзительным шипением, слепые и яростные, броситься в бой. Это было не просто логово. Это был питомник, инкубатор, пульсирующее сердце всей этой мерзостной, кишащей жизни.

И гномы, эти непрошеные гости, пришедшие со светом и сталью, методично, с упорством, достойным их легендарного, вошедшего в поговорки упрямства, вырубали и выжигали его дотла, клочок за клочком.

Они не просто отбивались. Они зачищали, не оставляя камня на камне, ни твари на твари. Каждый шаг вперёд, тяжёлый и выстраданный, был шагом к полному уничтожению этого каменного царства тьмы. Когда строй продвигался, несколько гномов с пылающими факелами, прикрытые щитами товарищей, подходили к стенам и поджигали эти бледные, кожистые гнёзда.

Огонь неохотно брал странный, жилистый материал, шипя и потрескивая, но когда схватывался, полыхал яростно, короткими, яркими вспышками, распространяя новый, едкий запах – палёной плоти и горького тления, и наполняя залы траурным, багровым заревом, в котором плясали, словно демоны, тени сражающихся.

Под ногами хрустели уже не только кости, но и какие-то хрупкие, пустотелые структуры, ломавшиеся с тонким, словно стеклянным, звоном – возможно, окаменевшие яйца или личинки, хранившие зародыши будущего зла. Чёрная, маслянистая кровь смешивалась с липкой слизью, образуя под ногами опасную, скользкую, пузырящуюся плёнку. Но гномы, выкованные в вечных, бесконечных битвах под землёй, не спотыкались. Их движение было подобно работе гигантского, отлаженного механизма – грозного, неумолимого и безжалостно точного.

Их боевой клич уже не раздавался – не было воздуха в лёгких для громких криков. Было лишь тяжёлое, хриплое, свистящее дыхание, сухой лязг металла о металл, хруст ломающихся костей, предсмертное шипение умирающих тварей и ровный, мощный, почти что музыкальный гул, который издавали их мифриловые доспехи от сотен ударов, – древняя песнь стали, без слов повествующая о силе и несгибаемости их народа.

Они зачищали это проклятое царство камней, превращая его из оплота древнего, безымянного зла в ещё один мёртвый, безмолвный, пропитанный дымом памятник несокрушимой мощи гномьего народа. И впереди, за очередным поворотом, их ждала только новая, ещё более густая тьма, ещё больше шипящих тварей и, как чувствовал Брайд, холодной, каменной уверенностью зрея в его груди, разгадка той тайны, что пряталась в самом сердце этой бесконечной, живой ночи.

В его груди, под тяжёлой, испещренной новыми царапинами мифриловой кирасой, где должно было биться лишь пламя боевой ярости, теперь жило иное, более глубинное и неумолимое чувство, пробившееся сквозь шум битвы. Это был не голос, не зов в привычном понимании. Скорее, настойчивый, назойливый ритм, пульсирующий в такт с глухими ударами его собственного сердца, – низкий, гулкий гомон, что исходил не из ушей, а из самых костей, из самой глубины памяти его рода, из тех времен, когда горы были молоды. Он был подобен далекому, приглушенному гулу подземного обвала или властному шёпоту богатой рудной жилы, что манит горняка в самые опасные недра. И этот древний, каменный зов тянул его вперед, сквозь залы, залитые кровью и смрадом, мимо пылающих гнезд и гор тел, всё глубже и глубже, в те немые, спящие слои каменной толщи, куда не ступала нога гнома.