Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 72)

Первый удар приняли на себя адамантовые щиты. Глухой, тяжёлый стук множества тел, бьющихся о металл, прокатился по всему строю, заставив гномов дружно отступить на шаг. Существа не пытались пробить эту металлическую стену – вместо этого их длинные, бледные пальцы с тёмными когтями скользили по краям щитов, выискивая малейшие зазоры, щели между ними. Один из троглодитов, проворнее других, сумел просунуть свою тощую руку в одну из таких щелей, пытаясь дотянуться до лица гнома. Но мифриловая секира обрушилась сверху с короткого замаха, отсекая конечность по самому локтю. Отрубленная кисть с ещё шевелящимися пальцами упала на камни, исчезнув в давке.

Другое существо, спрыгнувшее со сталактита прямо в центр строя, было изрублено в клочья тремя секирами одновременно. Мифриловые лезвия вошли в полупрозрачную плоть почти беззвучно, рассекая её, как туман, и тёмная, почти чёрная кровь брызнула на ближайшие доспехи гномов, распространяя резкий, неприятный запах сырости, старой земли и гниющих грибов.

Гномы рубили методично, без лишних движений, экономя силы. Каждый удар был точным, выверенным и смертоносным – рёбра троглодитов с сухим треском ломались под мифриловыми лезвиями, конечности отделялись от тел, головы, с их огромными, безразличными глазами, откатывались по неровному каменному полу. Но существа не останавливались, не отступали. Их большие, бледно-светящиеся глаза сверкали в полумраке пещеры слепой, животной ненавистью.

Когда молодой гном в первом ряду, устав от напряжения, на мгновение опустил щит, чтобы перевести дух, один из троглодитов тут же вцепился в его шлем, яростно и безостановочно ударяясь своей костлявой головой о прочное забрало. Соседний воин, видя это, не медлил ни секунды – его секира прошла сквозь позвоночник нападавшего с характерным хрустом, и тело бесформенно осело.

Гномы, отбив эту первую яростную волну, начали медленное, осторожное, словно пробуждающийся вулкан, продвижение вглубь пещеры. Каждый шаг вперёд давался с огромным трудом – под ногами с сухим, похожим на щелчок сучьев, хрустом ломались кости, а тёмная, вязкая, почти что смолистая кровь, смешиваясь с подземной слизью, образовывала на неровном каменном полу скользкую, поистине предательскую жижу. Даже их мифриловые сапоги, эти венцы гномьего кузнечного искусства, с надёжными, как сама твердь, адамантовыми подошвами, проскальзывали на этом кровавом полу, заставляя воинов, привыкших чувствовать камень через подметки, с особой, почти что мучительной тщательностью выбирать, куда ступить.

Пещера, по мере их продвижения, разверзалась всё шире, открывая взору всё более зловещую и пугающую картину, что проступала из мрака, словно кошмар из больной головы. Высокие, уходящие в непроглядную, почти осязаемую темноту своды были усеяны сталактитами, многие из которых были покрыты какими-то бледными, похожими на гнёзда или коконы, образованиями – жилищами троглодитов, этими язвами на теле горы. Стены, шершавые и мокрые, испещряли бесчисленные тёмные ходы, узкие, словно раны, лазейки, откуда продолжали появляться новые и новые волны существ, казалось, неиссякаемые, рождаемые самой тьмой. Сам воздух здесь густел, становился тяжёлым для дыхания, густым и удушающим, насыщенным запахами старой, вековой плесени, влажного камня и сладковатым, тошнотворным душком смерти.

Старый Громдир, чья некогда белоснежная, словно горный снег, седая борода теперь была покрыта тёмными, уже засыхающими, стягивающими кожу брызгами чёрной крови, встретил очередного троглодита, выскочившего из узкой боковой расщелины, одним точным, молниеносным ударом, в котором был весь вес его долгих лет и всей его ярости. Лезвие его секиры вошло под ключицу, рассекая грудную клетку с характерным влажным, причмокивающим звуком рвущейся плоти. Существо рухнуло навзничь, издавая короткий, булькающий, как из опрокинутого кувшина, звук, и затихло, и в его остекленевших глазах не осталось ничего, кроме пустоты.

На правом фланге молодой Торган, сердце которого колотилось, как пленная птица в груди, едва успел отразить атаку сверху. Сбросив с себя вцепившегося в шлем троглодита, он с коротким, хриплым выкриком вонзил секиру ему в грудь. Лезвие, сверкнув, вышло со спины, высекая сноп ослепительных, но не дающих тепла искр о каменный пол.

– Щиты вправо! – прорвался сквозь гул боя голос Брайда, голос, в котором не было страха, а лишь холодная сталь долга. Его команда, произнесенная сквозь шум боя, заставила гномов мгновенно, как части единого механизма, перестроиться, отразив новую атаку из бокового тоннеля; щиты со звоном сомкнулись, приняв на себя удар очередной серой, шипящей волны.

С каждым шагом вглубь сопротивление усиливалось, становясь отчаяннее, яростнее. Троглодиты бросались на щиты, не считаясь с потерями, и в их слепых глазах горел лишь голод. Их длинные, грязные пальцы с твердыми, как кремень, когтями царапали адамант, оставляя едва заметные, но всё же унизительные следы на сверкающей поверхности. Иногда нескольким существам удавалось вцепиться в один щит, и тогда гномам приходилось рубить их, пока те висели на защитной стенке, словно отвратительные плоды на ветке.

Пол пещеры был усеян телами, и эта груда тел была страшным памятником их пути. Те, что ещё шевелились, издавая слабый писк, получали точные, безжалостные удары в голову. Чёрная, как деготь, кровь заполняла естественные углубления в камне, образуя зловонные, дымящиеся лужи, в которых отражался отсвет факелов. Воздух гудел от пронзительных, раздирающих нервы визгов троглодитов и ровного, утробного гудения гномьих доспехов – великий гимн битвы, рождаемый сталью и плотью.

Они продолжали движение – шаг за шагом, оставляя за собой узкий, выстраданный коридор из тел, их мифриловые секиры, уже затупившиеся от резни, неумолимо расчищали путь вглубь древней пещеры, в самое царство камней, в сердце тьмы. Это был кровавый, методичный, выверенный до последнего взмаха танец смерти в самом сердце каменного чрева земли.

Гномы Глубинных Стражей, эти приземистые, могучие исполины, чьим призванием и проклятием была защита самых отдаленных, самых тёмных рудников, двигались как единый, многоногий организм, спина к спине, плечо к плечу, их жизни переплелись воедино в этом аду. Их мир сузился до трепещущего кольца света от дымящих, потрескивающих факелов, до звенящей, изъязвленной стены щитов и смертоносной дуги взмахов мифриловых секир.

Пещера, в которую они, наконец, вышли, была столь обширна, что, казалось, могла бы вместить в себя весь Нар-Уздум-Арак с его Великим Залом и всеми чертогами, и ещё осталось бы место для бездны. Своды её терялись в непроглядной вышине, в поднебесье из сплошного, живого мрака, куда не достигал ни один луч, ни один отблеск, и эта тьма давила на разум тяжестью вечности. И в этой колоссальной, зияющей пустоте их маленький, упорядоченный строй казался одиноким островком разума и воли в безбрежном, бездушном океане слепого, древнего хаоса. Воздух был мёртв и неподвижен, пахнул не просто сыростью, а вековой, гнетущей затхлостью гробницы, в которой никогда не бывало ветра и куда не проникал ни один луч надежды. И лишь их тяжёлое, прерывистое, усталое дыхание нарушало эту доисторическую тишину, да тихий, противный, ползучий шелест сотен скользящих по камню бледных тел – шорох, что был громче любого боевого клича.

Они шли, и под их сапогами хрустели не просто осколки породы, а кости троглодитов, ломавшиеся с сухим, коротким треском, словно хворост под ногами дровосека в безлиственном лесу. Тёмная, почти чёрная кровь, густая, как остывающая смола, образовывала под ногами скользкую, липкую жижу, и даже надёжные адамантовые подмётки, на которых держались целые королевства, проскальзывали, заставляя воинов с особой, вымученной тщательностью выбирать, куда ступить, будто они шли по тонкому льду над бездной. Молодой Торган, чьё лицо под тяжёлым шлемом было залито едким, солёным потом и липкими брызгами чужой крови, чувствовал, как его мускулы горят огнём усталости, а сердце колотится, как молот в кузнице Глубинных Страж, выбивая яростный, панический ритм. Он рубил не существа – он рубил саму эту давящую, враждебную тьму, он рубил страх, сжимавший его глотку ледяными пальцами, страх, что шептал ему сдаться, лечь и умереть. Каждый удар его секиры, от которого полупрозрачная плоть расступалась беззвучно, а кости хрустели, как скорлупа, был не просто убийством – это было утверждение, высекаемое сталью: «Мы здесь. Мы – Стражи. Мы не сломимся».

Старый Громдир, стоявший слева от него, плечом к плечу, дышал ровно и тяжело, как кузнечные мехи, и двигался с устрашающей, почти машинной точностью, лишённой всякого гнева. Его секира, на полвеса тяжелее секиры Торгана, описывала короткие, экономные, смертоносные дуги, и с каждым взмахом ещё одно бледное, шипящее тело отлетало, искалеченное и безмолвное. Его седая борода, его белоснежная гордость, была испачкана в липкой, тёмной слизи, похожей на разложившееся мясо, но в его глазах, видневшихся в прорезях шлема, словно два уголька в пепле, горел не огонь ярости, а холодный, ровный свет решимости, выкованной и закалённой за долгие века службы в самых отдаленных, безмолвных шахтах, где камень шепчет чужими, забытыми голосами.