Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 64)

Шаман не двинулся с места, не проявил ни единой эмоции на своём каменном лице. Лишь багровый кристалл в его руке медленно угасал, возвращаясь к своему привычному, размеренному, мерцающему ритму, будто только что утолил жажду. Но страшный урок был усвоен без лишних слов, впитан каждой парой глаз, впечатан в каждый хитиновый панцирь.

– Зачем ты пришёл? – прошипел вожак, и ярость в его скрежещущем, словно камни под прессом, голосе окончательно угасла, уступив место холодной, животной настороженности, похожей на беззвёздную пустынную ночь, где за каждым камнем таится смерть. Его кожистые крылья, до этого расправленные для атаки, медленно, со скрипом тугой кожи сложились за его колючей спиной, смертоносное, подрагивающее жало опустилось, хотя самый его кончик, отточенный и влажный, всё ещё мелко, нервно подрагивал, выдавая внутреннее напряжение.

Шаман развернул жезл в своей руке, и багровый свет скользнул по его суровому, неподвижному лицу, выхватывая из полумрака жёсткие, высокие скулы, тонкую линию рта и твёрдый, как скала, безразличный взгляд, в котором не было ни злобы, ни торжества.

– Я пришёл не убивать, – голос его прозвучал ровно, тяжело и глухо, словно удар кузнечного молота о наковальню в подземной кузнице. – Я пришёл за силой. Вашей силой. Силой, которая столетиями пропадает здесь, в этих камнях, бесцельно и впустую.

Он сделал неспешный, бесшумный шаг вперёд, прямо в самую гущу этого скопища хитиновых тел, острых когтей и налитых ядом жал. Мантикоры, не сводя с него глаз, молча, но с глухим поскрипыванием панцирей, расступились, открывая ему путь к своему вожаку. Их хитиновые пластины поскрипывали в гнетущей тишине, и этот звук был единственным, нарушавшим мёртвый, древний покой грота.

– Тысячелетиями вы были грозой, что ходит по пескам, бичом для караванов и кошмаром для племён, – голос Шамана был ровным и весомым, заполняя сырое пространство грота, врезаясь в сознание не криком, а неумолимой тяжестью истины.

– Но время одиноких охотников, прячущихся в камнях и довольствующихся случайной добычей, прошло. Теперь будем охотиться вместе. Стаей. Стаей, которую не остановит ни одна крепостная стена, перед которой не устоит ни одно войско.

Шаман плавно, почти небрежно поднял жезл. Багровое сияние, на этот раз не обжигающее и разрушительное, а тёплое, густое и тягучее, как старая кровь, окутало могучую, колючую фигуру вожака. Оно не причиняло боли – лишь согревало холодную плоть, проникая глубоко внутрь, в саму суть древнего существа, касаясь не разума, а самой его дикой, хищной души.

– Вы станете частью меня. Частью великой армии, что перекроит карту этого старого, одряхлевшего мира. Я предлагаю вам не эти выжженные, бесплодные пустоши, где вы дрались за каждый глоток воды и каждый клочок тени, – я предлагаю весь мир, лежащий за их пределами. Все его леса, полные сочной добычи, его города, ломящиеся от богатств, и его народы, толпящиеся, как стада, на зелёных равнинах, готовые к закланию.

Вожак мантикоры медленно, с почти человеческим, трагическим достоинством, склонил свою колючую, увенчанную рогами голову. Его зелёные, многосоставные глаза, мерцавшие в отражении багрового света, отражали не только древнюю, звериную мудрость выживания, но и рождающееся, холодное понимание неизбежного, того, что сильнее их всех.

– Мы слушаем, – прошипел он, и в этом шипении, похожем на шелест песка по раскалённой скале, теперь слышалось не слепое сопротивление, а пробудившийся, хищный, ненасытный интерес к тому, что лежит за горизонтом их векового каменного круга.

– Я призываю вас присоединиться ко мне по своей воле, – продолжил Шаман, и в его словах появился оттенок, похожий на лесть, но лесть страшную и правдивую. – Стать не рабами на цепи, не прирученными зверями, а грозой, что прокатится по всем чужим землям, сметая всё на своём пути. Ваша дикая ярость и моя несгибаемая воля – вместе мы станем единой силой, единой тенью, перед которой склонятся, задрожав, все короли и империи.

Шаман медленно опустил жезл. Багровое свечение угасло, не сникнув слабо, а словно вобравшись обратно в сердцевину кристалла, затаившись, оставив после себя в гроте гнетущую, звенящую тишину – ту особую тишину, что наступает сразу после произнесения смертного приговора или рождения новой, страшной клятвы.

Вожак мантикор выпрямился во весь свой исполинский, хитиновый рост, и казалось, он стал ещё больше, наполнившись новой, чужеродной решимостью. Его кожистые крылья расправились с глухим, упругим шелестом – но теперь это был не боевой вызов, а жест признания и готовности, подобный развернутому перед походом чёрному знамени. В тёмной, зияющей глубине грота, из боковых туннелей и с высоких уступов, зашевелились другие твари, и их глаза вспыхнули в полумраке десятками пар, словно рассыпанные ядовитые изумруды, внезапно загоревшиеся одним и тем же холодным, согласным огнём.

– Наши жала и когти будут служить тебе, – прошипел вожак, и каждый звук его гортанного голоса был похож на глухой скрежет камня под чудовищным давлением.

– Но помни, двуногий! Мы рождены для вольной охоты, а не для того, чтобы нас гнали, как скот, на убой. Нарушишь это – и мы почувствуем вкус твоей плоти раньше, чем вкус чужих земель.

– Охотники и должны охотиться, – Шаман коротко, почти незаметно кивнул, и в глубине его холодных, лишённых отсвета глаз мелькнула тонкая, довольная ухмылка, тень той самой хищной радости, что двигала его новыми союзниками. – А я поведу вас на величайшую охоту из всех, что знал этот мир. Цель уже выбрана. Когда придёт время – ты сам всё узнаешь.

Он развернулся, не сказав более ни слова, и твёрдым шагом направился к выходу из грота. Мантикоры молча расступились перед ним, образуя живой, шипящий коридор. Их шипение, прежде полное ненависти, теперь слилось в странную, почти ритуальную песнь – в ней больше не слышалось слепой ярости, лишь древняя, пробуждённая мощь, обретшая наконец своего поводыря и новый путь.

Железный Шаман, не оглядываясь, поднялся по осыпающемуся склону обратно к своему лагерю. Внизу, среди догорающих костров и притихших палаток, орки уже оправились от ночного нападения и суеты. Их тусклые, помятые доспехи отсвечивали багровым отблеском утренней зари и тлеющих углей. Воздух был густым, пропахшим гарью, застывшим страхом и чем-то ещё – терпким, как полынь, ожиданием великих перемен.

Его тяжёлый, всевидящий взгляд медленно скользнул по лицам воинов, застывших в предрассветном сумраке. В их глазах, обычно тупых, покорных и видящих лишь приказ, он уловил теперь иное. Там тлела и разгоралась новая, тёмная искра – не просто готовность подчиняться, а первобытная, ненасытная жажда. Жажда добычи, крови и той чужой, дикой силы, о которой он говорил. Она горела, как отблеск далёкого пожара, тёмная и всепоглощающая, как сама пустошь в самый знойный, беспощадный полдень, когда испаряется последняя капля влаги и остается лишь сухое, пожирающее всё желание.

– На рассвете, – голос Шамана, резкий и ясный, без единой ноты сомнения, прорезал тишину, словно отточенный клинок разрезает тонкую кожу. – Мы двинемся дальше. На восток.

Никаких объяснений. Никаких пламенных, воодушевляющих призывов. Лишь короткий, рубленый приказ, холодный и окончательный. Орки, стоявшие в первых рядах, лишь зашевелились, передавая весть назад без лишних слов – достаточно было тяжёлого взгляда, короткого кивка, выразительного жеста руки, сжимающей рукоять оружия. Огры с глухим, одобрительным рокотом, исходившим из самых недр их могучих груд, подняли свои массивные, увесистые молоты, будто уже чувствуя их вес в предстоящей схватке. Варги ощерили длинные, желтоватые клыки, обнажая дёсны, и их ноздри судорожно вздрагивали, улавливая в сухом воздухе намёк на близкую, незнакомую добычу. Путь лежал вперёд, навстречу восходящему, всевидящему солнцу, и никто не смел не то, чтобы высказать, но даже в глубине души породить тень сомнения в решении своего повелителя.

С первыми, уже палящими лучами солнца, что обжигали кожу как раскалённые угли и заставляли металл доспехов накаляться, вся армия Шамана – это живое, дышащее железом чудовище – пришла в движение, повинуясь единой воле. Она направилась на восток, их новый путь лежал в ещё более гиблые, ещё более негостеприимные земли, в самое пекло пустоши. Они шли в царство скорпидов – древних, почти легендарных существ, закованных в броню, твёрдую, как скала, чья слепая, не знающая усталости свирепость, о которой шёпотом у костров рассказывали старики своим внукам, могла превзойти даже изощрённую ярость мантикор. Туда, где под раскалёнными плитами камня таилось иное, более древнее и бездумное зло.

Пустошь за лагерем медленно меняла свой привычный облик. Знакомые золотистые пески сменялись безжизненной, потрескавшейся глиняной равниной, изрезанной глубокими, как шрамы, трещинами, словно морщинами на лице древней, уснувшей великанши. Воздух становился суше, каждый глоток его обжигал горло, словно пыль здесь была смешана с мелким стеклом и пеплом. Над дрожащим горизонтом колыхалось плотное марево, искажая и без того чудовищные очертания далёких скальных зубцов.

Шаман неуклонно шёл во главе растянувшейся колонны, его жезл с багровым кристаллом мерно пульсировал в такт шагам, словно вторя невидимому ритму этого мёртвого места. Он кожей ощущал древнюю, дикую мощь этих земель – ту самую, что была старше самых древних песков и безжалостнее самого палящего пустынного зноя.