Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 63)

Багровое свечение жезла густым, почти жидким светом разливалось по шершавым стенам ущелья, заставляя мантикор медленно, нехотя отступать вглубь их пещер. Они издавали глухое, злое шипение, их глаза-изумруды мерцали в полумраке яростью и страхом, но ни одна из тварей больше не решалась бросить вызов этой одинокой фигуре, стоявшей на краю пропасти. Даже сама ночная тьма, вечная и полновластная хозяйка этих мест, казалось, уступала дорогу этому неестественному, пожирающему свету, исходившему от кристалла.

Шаман медленно, не оборачиваясь, двинулся вперёд, к самому краю каньона, и с каждым его уверенным шагом древние хищники, пятясь, отступали назад. Их мощные, когтистые лапы, способные разорвать сталь, теперь бессильно и беспомощно скребли по камню. Ещё один его шаг – и охотники, позабыв о своей тысячелетней гордости, начали поспешно, толкая друг друга, скрываться в своих каменных норах. Лишь кончики их ядовитых хвостов ещё нервно подрагивали в воздухе, но больше не представляли никакой реальной угрозы.

Не оборачиваясь на притихший лагерь, Шаман начал неспешный спуск по осыпающемуся, опасному склону каньона. Багровый луч, как факел, выхватывал из непроглядного мрака причудливые каменные образования – сталактиты, свисавшие с потолка подобным слезам окаменевших великанов, и бесчисленные, поблёкшие кости, густо устилавшие дно ущелья. Здесь лежали вперемешку останки не только животных, но и тех невезучих существ, что когда-то, в давно забытые времена, осмелились проникнуть в это гиблое место.

Ступив на твёрдое, усыпанное костями дно каньона, Шаман без тени колебаний шагнул в зияющий, как пасть, провал огромной пещеры. Свет его жезла уверенно пробивался сквозь вековую, спёртую тьму, выхватывая из мрака запутанную, как паутина, сеть тоннелей, уходящих в самое каменное чрево горы. Воздух в пещере был тяжёлым, влажным и спёртым, густо пахнущим старым хитином и чем-то ещё – едким, горьким и тошнотворным, словно смесь свежего яда и древней, могильной пыли.

Он продвигался вглубь пещеры без страха, его шаги были бесшумны, но багровый свет жезла неумолимо заставлял саму тьму отступать перед ним. В глубине самого большого тоннеля слышалось настороженное шуршание и приглушённое, злое шипение – мантикоры отступали, но не сдавались окончательно, их ярость кипела. Их тени, быстрые и неясные, мелькали в боковых ответвлениях, словно призраки этого каменного лабиринта, готовящиеся к новому прыжку.

Стены пещеры вокруг него были испещрены глубокими, хаотичными царапинами, оставленными за долгие, безмолвные годы когтистыми лапами многих поколений. Пол под ногами густо устилали кости – одни старые, выбеленные временем и сухим воздухом, другие, лежащие в тенистых углах, ещё со следами тёмной, засохшей плоти и обрывками сухожилий. Воздух по мере продвижения становился всё гуще и тяжелее, а едкий запах хитина и свежего яда резал обоняние, становясь почти осязаемым.

Внезапно узкий тоннель резко расширился, открыв взору обширный, высокий грот, уходящий в черноту. Здесь, в самом сердце каменного чрева каньона, находилось главное логово, сердцевина этого гиблого места. На естественных каменных уступах, подобных ярусам, сидели и лежали десятки мантикор – самки, более мелкие и светлые, охраняли шевелящихся детёнышей, взрослые самцы, массивные и тёмные, сгруппировались в центре залы, образуя живую стену. Их многочисленные глаза горели в полумраке ядовитым зелёным огнём, а гибкие хвосты с каплями яда на кончиках жал были напряжённо подняты в готовности к мгновенной атаке.

Шаман остановился на самом краю грота, на последнем клочке тверди перед этим скопищем древнего зла. Он медленно поднял жезл, и багровый свет, как волна, залил всё подземное помещение, заставив мантикор беспокойно зашевелиться, зашипеть и отползти на шаг. Но на этот раз они не отступали панически. Самый крупный самец, чья грива из острых костяных шипов топорщилась от немой ярости, сделал тяжёлый, угрожающий шаг вперёд, его когти громко цокнули по камню.

– Чужак… – прозвучало из гнетущей темноты, и голос вожака мантикор напоминал скрежет массивных каменных глыб, медленно перетирающих друг друга под тяжестью веков. – Ты вошёл в наше святилище. Твоя наглость станет твоим последним в жизни дыханием.

Багровый свет жезла, болезненный и чуждый, больно резал их чувствительные глаза, но твари, подгоняемые яростью и инстинктом защиты дома, продолжали медленно сходиться, неотступно и молча, сжимая кольцо. Их хитиновые, блестящие лапы бесшумно скользили по влажному каменному полу, оставляя за собой липкие, блестящие следы. Ядовитые жала извивались в воздухе, как живые существа, готовые к смертоносному удару. В полумраке, заливаемом алым светом, горели десятки пар зелёных, немигающих глаз – словно россыпь ядовитых самоцветов, холодно отражающих зловещее сияние кристалла.

Шаман стоял неподвижно, и лишь лёгкий, почти незаметный поворот головы выдавал его пристальное внимание. Он чувствовал кожей, как сгущается вокруг него древняя враждебность, тяжёлая и густая, словный ядовитый болотный туман. Воздух наполнился низким, похожим на отдалённую, надвигающуюся грозу, рычанием – мантикоры переговаривались между собой, их голоса, полные ненависти, сливались в единый, угрожающий хор.

– Ты пришёл умирать, двуногий, – снова прошипел вожак, и его расправленные, кожистые крылья отбросили на шершавую стену грота огромную, уродливо изломанную тень.

Шаман в ответ чуть, почти небрежно, наклонил жезл. Багровое сияние вспыхнуло с новой, ослепляющей силой, и ближайшие твари, ослеплённые, отпрянули, шипя от боли и ярости. Но живое кольцо не разомкнулось – оно лишь замедлило своё движение, стало осторожнее. Глаза мантикор, болезненно прищуренные от ненавистного света, продолжали неотрывно следить за каждым его мускульным движением. Они были готовы наброситься всем скопом в любой, самый неожиданный миг.

И этот миг настал. Молодой самец, чья необузданная ярость оказалась сильнее векового инстинкта самосохранения, внезапно, без предупреждения, бросился вперед. Его когтистые, мощные лапы с такой силой оттолкнулись от камня, что из-под хитина высеклись мелкие, голубоватые искры. Ядовитое жало, словно плеть, метнулось к открытому горлу Шамана – стремительное, точное и неотвратимое, как удар разъярённой гадюки.

Но в трех широких ладонях от его кожи оно внезапно замерло, наткнувшись на незримую, упругую преграду. Воздух вокруг Шамана вдруг сгустился, заструился маревом, и багровый свет жезла вспыхнул коротким, ослепительным заревом, вырвавшимся из кристалла.

Тело мантикоры, ещё мгновение назад представлявшее собой грозный символ неумолимой хищной силы, вдруг затряслось в жестоких, неестественных судорогах. Казалось, невидимое, сокрушительное пламя, рождённое не от внешнего огня, а от разрушительной магии, пронзило его насквозь, изнутри. Прочные хитиновые пластины на спине, отливавшие ядовитым изумрудным блеском, сначала побелели, как раскалённый известняк, затем мгновенно почернели и покрылись паутиной мерзких трещин, испуская едкий, чёрный дым. Из разинутой пасти, полной игл-зубов, вырвался не крик ярости или боли, а противоестественный, душераздирающий визг, больше похожий на скрежет рвущегося на части железа и лопающихся внутренностей. Глаза – те самые зелёные, холодно горящие самоцветы – лопнули с тихим, влажным хлопком, оставив после себя лишь дымящиеся, пустые впадины, из которых сочилась тёмная, густая жидкость.

Чудовище рухнуло на камень с глухим, тяжёлым стуком, сотрясающим землю, его могучее тело всё ещё билось и дёргалось в последних, бессмысленных предсмертных конвульсиях, конечности выписывали в воздухе жуткие, обрывистые знаки. Резкий, невыносимый запах горелой плоти, расплавленного хитина и испепелённой внутренней сущности повис в спёртом воздухе ущелья, густой, сладковато-приторный и оттого ещё более тошнотворный.

Шаман, не дрогнув, сделал шаг вперёд, к дымящемуся телу. Его лицо оставалось каменной маской, но в глазах вспыхнул тот самый багровый отсвет, что пульсировал в его жезле. Он медленно, с торжественной чёткостью, направил наконечник жезла к почерневшей груди мантикоры. Тусклый свет в сердцевине жезла забился быстрее, превратившись в неровную, жадно пульсирующую точку. И тогда из расплавленной раны, из самого нутра поверженного существа, потянулась тончайшая, дрожащая нить. Она была не из света и не из тьмы – она казалась сотканной из самого страха, боли и дикой, слепой ярости, что только что покинула это тело. Эта вибрирующая, полупрозрачная спираль – душа, вырванная насильно и без остатка, – поползла по воздуху, ведомая неумолимой волей жезла, и начала втягиваться в его тёмное нутро, питая его своей гибнущей силой. Процесс был беззвучным и оттого ещё более жутким. С каждым дюймом поглощённой нити жезл будто становился тяжелее, насыщеннее, а от тела мантикоры оставалась лишь пустая, быстро остывающая оболочка, обугленная скорлупа.

На мгновение в гроте воцарилась полная, оглушительная тишина. При виде этого даже угрожающее рычание оборвалось, застыв в горле. Все мантикоры, от мала до велика, замерли, их взгляды, полные ужаса, были прикованы к телу сородича. Древний, доисторический инстинкт, заглушенный было слепой яростью, проснулся вновь – холодный, неумолимый и спасительный. Теперь они видели перед собой не просто двуногого пришельца, а непостижимую силу, способную обратить их собственную ярость и мощь в горстку пепла.