Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 62)

Когда солнце начало окончательно опускаться за зубчатый, разорванный край каньона, окрашивая скалы в багровый, лиловый и, наконец, в глубокий цвет запёкшейся крови, Шаман, стоявший на краю бездны неподвижной тёмной статуей, коротко, без лишних слов, распорядился разбить временный лагерь прямо здесь, в ущелье. Его голос, сухой и лишённый колебаний, прозвучал как скрежет камня о камень. Приказ не обсуждался. Ночь опустилась на каньон стремительно и тяжело, как падающая завеса, принеся с собой не прохладу, а гнетущую, почти осязаемую тишину, что давила на уши. Даже вечный, насмешливый ветер пустыни стих, затаился, словно опасаясь потревожить древних, спящих обитателей этих гиблых мест. В лагере Железного Чрева, у самого подножия обрыва, зажглись костры – не для тепла, которого не было, а для света, отгоняющего тьму. Их тревожные, неровные, прыгающие отблески скользили по отвесным скалам, на мгновения высвечивая тёмные, немые входы в пещеры, будто ощупывая их. И каждый раз, когда свет касался этих чёрных дыр, казалось, что в их глубине что-то на мгновение отражает его – тусклое, влажное и неподвижное.

Шаман сидел у своего отдельного огня, не выпуская жезла из сжатых пальцев. Багровый кристалл на его вершине мерно пульсировал в такт его собственному дыханию, словно живое существо, чувствующее близость чего-то древнего, дикого и могучего. Время от времени он поднимал голову и долго, не мигая, смотрел в сторону чёрных провалов пещер, его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз горел холодный, ненасытный огонь ожидания.

Из непроглядной глубины каньона, снизу, донёсся отдалённый скрежет – будто что-то огромное и тяжёлое царапало когтями по граниту. Орки, сидевшие у костров, разом замерли, их пальцы инстинктивно сжимали рукояти топоров и мечей. Огры перестали жевать свою скудную пайку, их тупые, широкие лица выражали редкую, животную настороженность.

Мурсал и его отец, вместе с другими пленными кхаджитами, прикованные к тяжёлому столбу в центре лагеря, отчётливо слышали эти нарастающие звуки. Старый вождь медленно встретился взглядом с сыном – и в его усталых, много повидавших глазах читалось немое, но ясное предупреждение, понятное без слов. Некоторые двери лучше не открывать.

В самой большой, самой тёмной пещере что-то явственно, не спеша шевельнулось. Послышался сухой, противный шелест, похожий на трение хитиновых пластин о камень. Шаман медленно, словно на шарнирах, повернул голову в ту сторону. На его лице не было ни тени страха, ни волнения – лишь холодная, абсолютная уверенность опытного охотника, знающего, что долгожданная добыча уже рядом.

Внезапно звенящую тишину ночи разорвали, участившиеся и громкие звуки из нескольких пещер сразу – сперва отдельные, настороженные шорохи, затем они быстро слились в сплошной, нарастающий поток, словно тысячи острых когтей одновременно скребли по камню изнутри. Воздух вокруг густо наполнился низким, угрожающим гудением, исходящим отовсюду.

Самый крайний костёр орков, находившийся у самого края обрыва, где скала обрывалась в тёмную пустоту, внезапно погас. Он не потух постепенно, не угас под пеплом – он исчез, будто невидимая пасть чудовища разом сомкнулась над пламенем и дымом, поглотив и свет, и тепло в одно мгновение. Глухая, вязкая тишина, тянувшаяся не больше вздоха, была разорвана. На месте угасшего огня раздался короткий, пронзительный, неестественно высокий вопль, крик настолько полный чистой животной муки, что у всех, кто его услышал, кровь застыла в жилах. И почти сразу этот крик превратился в булькающий, захлёбывающийся хрип – словно глотку несчастного воина заполнила до краёв густая, едкая, жгущая всё на своём пути жидкость.

В неровном, прыгающем свете соседних костров, отбрасывавшем гигантские, пляшущие тени на скалы, было отчётливо видно, как орк, бывший секунду назад неподвижной стражей на посту, рухнул на колени. Падение его было странно мягким и безвольным, как у мешка с костями. Его могучие пальцы, ещё недавно сжимавшие свой топор, судорожно, с нечеловеческой силой агонии впились в землю, царапая камень и глину, оставляя глубокие, кровавые борозды, словно он пытался вцепиться в саму жизнь, ускользающую от него. Из перекошенного, широко раскрытого рта и из дыры в горле, где темнело нечто ужасное, вырывались лишь хриплые, свистящие, пузырящиеся звуки – яд, уже разъедал голосовые связки, пожирал плоть и заполнял лёгкие, превращая каждый вздох в невыносимую пытку. Его нагрудник, покрылся пузырями и странными пятнами, почернел, задымился и начал рассыпаться на глазах, словно гнилое, трухлявое дерево, тронутое молниеносной гнилью. Руки дёргались в беспорядочных, жутких судорогах, и там, где брызги яда попали на кожу, плоть мгновенно отслаивалась, сворачивалась и обугливалась, обнажая белесые, неестественно чистые на вид кости пальцев, которые всё ещё продолжали скрести по камню.

Яд, впрыснутый невидимым жалом в полумраке, действовал не быстро, но ужасающе методично. Он не просто убивал – он растворял. Он парализовал нерв, разлагал живую плоть изнутри, превращая её в тёплую жижу, и с той же леденящей, безразличной эффективностью разъедал прочный металл доспехов, будто это была не сталь, а воск. От тела исходил сладковато-кислый, тошнотворный запах, смесь химической гари и гниющего мяса, который ветерок с обрыва понёс в сторону спящего лагеря. И в тишине, наступившей после хрипов, этот запах и слабый, непроизвольный скрежет костяных пальцев по камню звучали громче любого боевого клича, возвещая о том, что смерть пришла без предупреждения.

И тогда из густой тени между камнями, словно из самой тьмы, метнулось первое массивное тело с кожистыми крыльями и изогнутым скорпионьим хвостом. За ним – ещё одно, чуть меньшее. И прежде, чем кто-либо из ошеломлённых орков успел среагировать, поднять щит или крикнуть, искажённое судорогами тело их собрата было рывком утащено обратно во тьму, в тишину, из которой послышался лишь короткий, влажный хруст.

Один за другим, как свечи на сквозняке, костры на самых окраинах лагеря погружались во тьму. С каждым угасшим пламенем раздавался новый, всё более панический предсмертный хрип – то тут, то там воины Железного Чрева падали под невидимыми, молниеносными ударами, будто косой. Воздух быстро наполнился едким, тошнотворным запахом растворяющейся плоти и коррозирующего металла, смешавшимся с запахом страха.

Шаман стоял недвижимо в самом центре лагеря, его лицо освещалось лишь неровным мерцанием багрового кристалла его жезла. Его холодные, как зимнее небо, глаза спокойно скользили по охваченной хаосом периметру, безошибочно отмечая каждую пропавшую точку света, каждый внезапно оборвавшийся крик. Он видел, как тени с перепончатыми крыльями и смертоносными жалами мелькали на самой границе тьмы, выхватывая его воинов одного за другим, как волки выхватывают овец из отары.

Его длинные, костлявые пальцы сжимали жезл чуть крепче. Это была не слаженная атака – это была хитрая, выверенная охота. Мантикоры проверяли их, испытывали на прочность и слабость, как опытные хищники пробуют на зуб самых слабейших и медлительных в стаде. Орки метались в слепой панике, огры ревели, размахивая своими тяжёлыми молотами, но попадали лишь в пустоту, в воздух, вздымая тучи пыли.

Шаман медленно, не спеша, двинулся к краю лагеря, к тому месту, где тьма была гуще всего. Его шаги были размеренными и твёрдыми, словно вокруг него не было этого хаоса, криков и смерти. Душераздирающие крики раненых и глухие звуки борьбы, казалось, не трогали его вовсе, не достигали его сознания.

Багровый кристалл жезла разгорался с каждым его шагом всё ярче и яростнее, отбрасывая на песок длинные, прыгающие, кровавые блики. Свет был густым, почти осязаемым, он не просто освещал, а рассеивал саму тьму у границы лагеря, отодвигая её.

В нескольких шагах от последнего догорающего костра Шаман остановился. Он отчётливо видел в отступающей темноте движение – крупные, мускулистые тела с перепончатыми крыльями мелькали между камней, хитиновые хвосты с каплями яда на кончиках жал нервно подрагивали в ожидании. Глаза мантикор, несколько пар, отсвечивали в отступающем мраке ядовитым зелёным огнём, полным хищного голода.

Один из хищников, самый крупный и наглый, сделал резкий выпад прямо в его сторону. Быстро, как удар кобры, ядовитое жало, сверкнув на свету, метнулось к груди Шамана. Но он даже не шелохнулся, не дрогнул бровью. В сантиметрах от его кожи жало внезапно остановилось, словно упёршись в невидимую, упругую стену, и зависло в воздухе, издавая лёгкое шипение.

Шаман медленно, с неким торжественным спокойствием, поднял свой жезл. Багровый свет хлынул из кристалла сплошным, ослепительным потоком, озарив на мгновение всё ущелье, каждый камень, каждую расщелину. Мантикоры дружно зашипели и отпрянули, отползая назад – этот неестественный, багровый свет явно причинял им физическую боль, резал их многогранные глаза. Хищники, только что бесстрашные и всесильные, теперь неохотно пятились в свою спасительную темноту.

Охотники в одночасье стали добычей. Шаман стоял неподвижно, его тёмный силуэт чётко и грозно вырисовывался в центре багрового сияния, исходящего от него. Он не произносил ни единого слова, не издавал угроз, но его безмолвное послание было ясно и недвусмысленно: здесь появился новый хозяин, и воля его – закон.