Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 61)

– Пусть это станет уроком для всех, – голос Шамана вновь обрёл свою привычную, железную мощь, разносясь над нарастающим грохотом начавшегося разрушения, – кто посмеет даже подумать, чтобы поднять на нас руку! Ничто не может противостоять Железному Чреву! Ни одно убежище не будет для вас спасением! Ваша ярость – ничто перед нашей силой! Ваша свобода – лишь иллюзия перед нашей несгибаемой волей!

И под его словами, под победные, дикие крики орков, под треск рушащихся жилищ и грохот падающих скал, скальное убежище Пустынного Ветра переставало существовать навсегда, превращаясь в груду бесформенных камней и пыли, в немой, страшный памятник полному и безоговорочному поражению целого народа. Армия Железного Чрева обрушилась на беззащитное убежище с методичной, почти ритуальной жестокостью. Орки, цепляясь, как ящерицы, взбирались на скалы, выламывали и сбрасывали вниз высеченные в камне за века ступени и шаткие висячие мостики. Огры, используя свои громадные молоты как тараны, дробили стены пещер, некогда служившие надёжным домом для многих поколений кхаджитов. Глиняные кувшины с драгоценной водой и скудными запасами зерна, что не уместились на спинах бежавших кхаджитов, с грохотом разбивались о камни, а цветные ткани и стёганые одежды рвались в клочья и топтались грязными сапогами.

Варги, ведомые слепым инстинктом разрушения, впиваясь в землю мощными лапами, рыли глубокие, бесформенные ямы в тех самых местах, где ещё утром резвились дети, оставляя на песке следы своих игр. Они вырывали с корнем чахлые, выносливые пустынные растения – последние свидетели упорной жизни – у самого источника, их жадные челюсти ломали хрупкие стебли с сухим хрустом. Сам источник, сердце и пульс убежища, был быстро и хладнокровно завален грудами острых обломков скал и тоннами сухого песка, погребён под бесформенной, мёртвой грудой камня, чтобы даже намёка на прохладу, на жизнь, больше не осталось в этом проклятом теперь месте. Вода, пробивавшаяся веками, была раздавлена и поглощена безразличной массой.

Шаман наблюдал за тотальным, методичным разрушением, стоя неподвижно, как тёмный идол, рядом со своими знатными пленниками. Его взгляд, устремлённый на картину стирания памяти с лица земли, был холоден, ясен и полностью, глубоко удовлетворён. Он видел не просто разрушение хижин и очагов. Он видел, как стирается с камня не просто поселение, а целая культура, целый уникальный уклад жизни, выстраданный веками в борьбе с песками и солнцем, – язык шёпотов у огня, навыки охоты, узоры на посуде, детские песни. Всё это превращалось в пыль под лапами его тварей.

– Смотрите, – его голос был на удивление тихим, почти задумчивым, но он чётко, как лезвие, нёсся над всеобщим грохотом падающих камней и звериного рычания, обращаясь исключительно к Мурсалу и его отцу, чьи спины были выпрямлены, а челюсти сжаты так, что, казалось, лопнут кости. – Смотрите на конец вашего маленького мира. Пусть ваши сердца запомнят этот урок навсегда, вбейте его себе в память, как гвоздь. Сила – вот единственный закон, который имеет значение под этим солнцем. А ваша сила, – он усмехнулся коротко и сухо, – оказалась лишь бледной тенью, детской игрой в песочнице, которая рассыпается от первого серьёзного ветра.

Когда последние, малейшие признаки обитания были уничтожены, и знакомые скалы, окружавшие убежище, превратились в бесформенные, безликие груды щебня и пыли, Шаман медленно поднял руку. Грохот стих, сменившись напряжённым, звенящим молчанием. Он отдал новый, властный приказ, и его слова упали в эту тишину, как камни в бездонный колодец.

– Наш путь лежит дальше, – его голос, привыкший к немедленному и безоговорочному повиновению, прорезал воздух, и вся армада – орки, огры, варги – замерла в едином порыве ожидания. – Мы идём к древним, диким логовам. К тем, кто тысячелетиями прячется не в тени, а в самых жарких, раскалённых песках, под самым палящим солнцем, где не ступала нога разумного существа.

Он обвёл взглядом своих орков, с их потными, жестокими лицами, а затем бросил продолжительный, тяжёлый взгляд на пленников, бессильно закованных в цепи, чья воля была сломлена, но души ещё тлели.

– Мантикоры и скорпиды тысячелетиями копили свою дикую, первозданную силу в самых глубинах пустоши, в её огненных чревах. Их смертоносный яд, разъедающий сталь, их молниеносная, обманчивая скорость, их слепая, не знающая страха свирепость… – на тонких, бледных губах Шамана появилась чуть заметная, безрадостная, хищная улыбка, – всё это теперь послужит нам. Моя воля найдёт способ обуздать их дикость. Мой жезл жаждет впитать, переплавить их новую, нецивилизованную мощь в нечто большее.

Он высоко поднял свой посох, и багровый кристалл на его вершине вспыхнул не ровным светом, а ярким, ненасытным, пульсирующим огнём, будто в предвкушении новой, могучей и чужеродной добычи.

– Мы сделаем их живым оружием, которое сокрушит любого, кто осмелится встать на нашем пути. Пусть самые страшные, самые древние твари пустыни станут новой, неудержимой грозой в рядах Железного Чрева! Пусть их рёв будет нашим боевым кличем!

По рядам орков и огров, от передних шеренг до самых задних, прокатился одобрительный, животный, глухой рёв, полный жажды новой разрухи и новой силы. Шаман развернулся, плащ колыхнулся вокруг него, как тёмное крыло, и уверенно, без тени сомнения, указал жезлом на юг, в сторону самых безжизненных, самых гибельных и безводных районов пустоши, туда, где карты обрывались, а легенды шептались о вечном огне под песками. Туда, где не ступала ни нога орка, ни лапа варга, но где спала сила, которой он жаждал завладеть.

Колонна, гремя оружием и цепями, снова тронулась в путь, оставив позади себя лишь клубы пыли и мёртвые руины. На том месте, где когда-то билось живое сердце племени Пустынного Ветра, осталась лишь выжженная, мёртвая зона – безмолвное, опустошённое пространство, которое ветер пустыни начинал медленно, но верно заносить своим вечным песком, как будто сама природа старалась скрыть следы чудовищной жестокости и саму память о тех, кто когда-то называл это место своим домом.

С каждым новым днём дорога, ведущая армию Шамана вглубь пустоши, становилась всё суровее и безжалостнее. Мягкие, зыбучие пески остались далеко позади, уступив место бескрайней, потрескавшейся глиняной равнине, простиравшейся до самого горизонта. Земля под ногами была испещрена глубокими, голодными трещинами, будто высохшая, старая кожа какого-то доисторического великана. Кое-где из глины торчали острые, как бритва, осколки вулканического стекла и чёрного камня, похожие на обломки исполинских когтей, вонзённых в землю в незапамятные времена. Солнце висело в выцветшем, блёклом небе ослепительным, немигающим шаром, выжигая последние капли влаги из воздуха и из лёгких. Дышать становилось всё труднее, каждый вдох обжигал горло, как раскалённый песок.

Шаман уверенно, не сбиваясь с шага, шёл впереди всей этой стальной массы, время от времени он ненадолго останавливался, втыкал свой жезл в раскалённую, твёрдую как камень землю и закрывал глаза, прислушиваясь к чему-то, что было слышно и понятно только ему одному. Багровый кристалл в такие моменты слабо, но зловеще светился и мерно пульсировал, словно живое, голодное сердце, закопанное в безжизненную почву.

Через несколько дней этого мучительного пути, когда тени стали длинными и уродливыми, он наконец обернулся и произнёс на всеобщее слышание:

– Они близко. Древняя, дикая сила, никогда не знавшая над собой чужой власти. Их логова скрыты под землёй, в каменных лабиринтах, что были прорыты тысячи лет назад, когда мир был ещё молод.

С наступлением вечера огромная армия, измотанная долгим переходом по раскалённым пескам, остановилась на самом краю глубокого каньона, словно сама земля разверзлась перед ней в немом предостережении. Гигантские расщелины, будто шрамы на лице пустыни, уходили вниз, в тёмную, холодную бездну, откуда слабо, но неумолимо веяло ледяным, затхлым дыханием подземелья – смесью запахов старой, нетронутой веками пыли, сырости и чего-то неживого. С высокого, отвесного обрыва, где шаткий грунт осыпался под тяжёлыми сапогами, открывался зловещий, завораживающий вид. Далеко внизу лежало мрачное, каменистое дно ущелья, усеянное, будто градом, побелевшими на беспощадном солнце костями неведомых существ – то ли сброшенных сюда, то ли нашедших здесь свой конец. Среди них стояли странные, причудливо изъеденные эрозией каменные изваяния – не творения рук, а слепые скульптуры, созданные лишь ветром и безжалостным, неторопливым временем.

Скальные стены каньона, рыжие и багровые, были испещрены множеством тёмных, как провалы в самой ночи, входов. Каждый был размером с здорового, могучего огра, и их форма – неровная, рваная – не оставляла сомнений: эти пещеры выгрызли могучие челюсти или выдолбили неутомимые когтистые лапы, царапавшие камень день за днём, год за годом. Из этих чёрных глоток доносился странный, тошнотворный запах, что витал в холодном воздухе, поднимаясь со дна. Это была густая, прилипчивая смесь сухой пыли, песка и чего-то едкого, кислого, отдававшего ядовитым веществом с явным, неоспоримым привкусом разложения и давней, впитавшейся в камень смерти.