Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 60)

В его усталых глазах вспыхнула и погасла последняя, далёкая искра былой ярости.

– И если представится шанс… если увидишь его… отомсти. Отомсти за всех нас.

Это было не приказание повелителя, а последняя просьба друга, завещание, последняя воля умирающего. Вождь снова крепко, по-братски обнял своего самого верного друга, чувствуя под ладонями живое напряжение мощных, готовых к бою мускулов. Затем он отпустил его и отступил на шаг, разрывая последнюю, видимую связь с той жизнью, которую он когда-то знал и любил. Белый саблезуб ещё мгновение смотрел на него, словно не понимая и не желая понимать, а потом медленно, с великим достоинством дикого зверя, повернулся и зашагал к собирающемуся в поход каравану, унося с собой в степь часть души вождя и его самую последнюю, тайную надежду.

Кхаджиты уходили вглубь пещер безмолвно, как и подобает народу, чья жизнь – вечная борьба с пустыней. Не было слышно громких прощаний или истеричных рыданий – лишь тихие, полные бездонной скорби взгляды, которыми они, проходя, одаривали своего вождя в последний раз. Каждый, от мала до велика, на мгновение задерживал на нём взгляд: женщины с застывшей, как лёд, болью в глубине глаз, старики с молчаливым, древним пониманием неизбежного, молодые воины со сжатыми челюстями и подавленной, кипящей яростью в сердце. Некоторые из старейшин, проходя совсем близко, слегка, почти ритуально касались его плеча кончиками пальцев – древний, как сами пески, жест высшего уважения и вечного прощания.

Он стоял неподвижно, как изваяние, принимая их немое прощание, его лицо было высеченной из камня маской, скрывающей целую бурю отчаяния и горя внутри. Он видел, как мимо него, шурша по песку, ведут навьюченных до предела дромадеров, как матери инстинктивно прижимают к своим стёганым халатам широкоглазых детей, как последние, оставшиеся саблезубы бросают на него через плечо прощальные, понимающие взгляды. Его белый исполин, уже вставший в колонну, обернулся, и его голубые, холодные глаза встретились с взглядом вождя. Затем зверь медленно, вопреки инстинкту, подошёл обратно, склонил свою могучую, покрытую шрамами голову и, словно простой домашний кот, нежно, почти по-человечески, облизал лицо вождя своим шершавым, тёплым языком. В этом простом, животном жесте была заключена вся их долгая совместная жизнь – бесчисленные годы сражений, безмолвных охот, редких побед и горьких потерь. Затем саблезуб, не издав ни звука, развернулся и бесшумно, как призрак, скрылся в сырой темноте за своими сородичами.

Когда последние отголоски шагов, последний шорох его народа стихли в тёмном проёме подземного хода, вождь остался в убежище совершенно один. Лишь одинокий ветер гудел в опустевших пещерах, да потухающие очаги бросали длинные, пляшущие тени на стены, которые, возможно, уже никогда не услышат детского смеха или споров воинов. Он медленно, словно на дыбе, повернулся лицом к выходу, к пустоши, туда, откуда должна была прийти его погибель. Его рука, худая и жилистая, легла на знакомую рукоять клинка. Теперь ему предстояло выполнить свой последний, самый горький долг – встретить врага и умереть, став немой, но вечной преградой на их пути и вечным укором для тех, кто уничтожил всё, что он любил.

Он вышел из скального убежища в одиночестве, покинув прохладную тень скал, и встал под открытым, безжалостным небом пустоши. Его одинокая, прямая фигура чётко и одиноко вырисовывалась на фоне бледного неба, словно последний страж давно павшей крепости. Ветер, неумолимый и вечный, трепал его седые дреды, но сам он оставался недвижим, как древний менгир, вросший в эту землю.

Вдали, на горизонте, уже поднималось и клубилось огромное, рыжее облако пыли – тяжёлое, медлительное, как живой предвестник смерти. Сквозь нарастающий гул пустыни до него начали доноситься знакомые, ненавистные звуки: отдалённый, но чёткий лязг стали о сталь, тяжёлая, гулкая поступь огров, отрывистые, гортанные крики орков и глухое, хриплое рычание варгов. Вся армия Железного Шамана приближалась, неумолимая, бесчисленная и бездушная.

Он не сделал ни шага назад, ни пяди не уступил. Его рука по-прежнему лежала на рукояти клинка, но он не обнажал его, не принимал позы воина. Он просто стоял и ждал, не мигая глядя на приближающуюся, как морской прилив, орду. В его позе не было театрального вызова или отчаянной бравады – лишь холодное, почти отстранённое принятие своей судьбы. Он знал, как ничтожна одна жизнь перед этой лавиной из плоти и металла. Но он мог встретить её здесь, на самом пороге своего разорённого дома. Он мог заставить их, этих завоевателей, пройти по его мёртвому телу. И в этом маленьком, горьком акте неповиновения заключался его последний, личный триумф.

Когда авангард армии Железного Шамана, воронкой волн расходящийся по песку, приблизился к подножию скал, его острый, всевидящий взгляд сразу же выхватил одинокую, неподвижную фигуру, стоявшую на пути, словно немой, забытый часовой. Шаман медленно, с небрежным величием, поднял руку, и его войско – живая, дышащая река из стали, мышц и слепой ярости – плавно, послушно обтекла одинокого кхаджита, сомкнувшись вокруг него плотным, угрожающим, но пока не атакующим кольцом.

Не сводя с одинокой фигуры своего холодного, изучающего взгляда, Шаман чуть повернул голову к Мурсалу, который медленно плелся теперь рядом с ним, позвякивая тяжёлыми цепями.

– Кто это? – его голос прозвучал ровно, без тени гнева или удивления, но с нескрываемым, почти академическим интересом. – Тот, кто решил встретить нас в гордом одиночестве? Или просто приманка, скрывающая засаду, которой мы не разглядели?

Мурсал, услышав вопрос, поднял голову. Увидев одинокую, но не сломленную фигуру отца, его сердце сжалось в комок ледяной боли. В его золотистых, как у пумы, глазах мелькнула быстрая, как вспышка, вспышка сыновней боли и безмерной гордости, прежде чем они снова стали непроницаемыми, как вода в глубине колодца.

– Это мой отец, – прозвучало тихо, но на удивление чётко, так что слова были слышны в наступившей тишине. – Наш вождь. Тот, кто много лун вёл за собой племя Пустынного Ветра. – Он сделал короткую паузу, в его спокойном голосе зазвучала знакомая, ледяная горечь поражения. – И, видимо, тот, кто принял решение, что его личная дорога должна закончиться именно здесь.

Шаман медленно, почти бесшумно подошёл к неподвижной, как изваяние, фигуре вождя, его тяжёлый, всевидящий взгляд изучал каждую морщину, каждый шрам на лице старого кхаджита.

– Ты тот, – прозвучало не как вопрос, а как констатация, – кто решил, что может противостоять мне? Моей воле? Моей силе?

Вождь не ответил. Он стоял, словно был высечен из того же камня, что и пустыня у его ног. Его глаза, глубоко посаженные в орбитах, казалось, были полностью лишены всякой мысли, всякого человеческого чувства – лишь пустота, бездонная и холодная, как ночное небо над безжизненными песками. Лишь изредка, почти неуловимо для постороннего, его взгляд скользил в сторону Мурсала, закованного в унизительные цепи. В этом мгновенном, быстром движении глаз не было ни страха за себя, ни мольбы о пощаде – лишь молчаливое, горькое признание кровной связи, которую не в силах были разорвать даже самые прочные стальные оковы.

Шаман наблюдал за ним несколько долгих, тягучих мгновений, в течение которых рушился целый мир. Ему не нужны были слова или объяснения. Он видел всё необходимое в этой каменной неподвижности позы, в этой пустоте взгляда, в этой последней, едва заметной нити, связывающей отца с сыном. Он понимал ту тихую решимость, что стояла за этим молчанием, и ту принятую судьбу, которую оно безмолвно провозглашало.

Он не стал требовать ответов или унижать его. Вместо этого он медленно, почти веско кивнул, как бы отвечая на невысказанные, но понятные им обоим слова. Весь диалог между победителем и побеждённым был окончен, прежде чем успел начаться.

Шаман, не отводя своего пронзительного взгляда от неподвижной фигуры вождя, сделал едва заметный, почти небрежный жест рукой.

– Схватить его, – прозвучал короткий, бесстрастный, как удар топора, приказ. – И приковать рядом с сыном.

Орки немедленно, с рычанием бросились вперёд. Они не встретили никакого сопротивления. Вождь позволил набросить на свои худые плечи тяжёлые, холодные цепи, не сделав ни единого движения, не издав ни единого звука, будто это был не плен, а очередная часть давно известного ритуала. Его свели с Мурсалом, и их плечи почти коснулись друг друга в коротком, немом прикосновении отца и сына, разделённых сталью, но не общей волей и не общей болью.

– Для них я приготовил особую участь, – тихо произнёс Шаман, обращаясь больше к самому себе или к своему жезлу, чем к кому-либо ещё. В его ровном голосе слышалось холодное, безрадостное удовлетворение коллекционера. А его жезл, как бы в подтверждение этих слов, слабо вспыхнул багровым светом в немом, зловещем согласии.

Затем он повернулся к своему необъятному войску, и его голос внезапно загремел, наполняя всё окружающее пространство, от скал до неба:

– Уничтожить здесь всё до последней нитки! Сровнять это место с землёй! Чтобы ни один камень не остался стоять на другом! Чтобы даже тень памяти об этом гнезде была стёрта с лица пустыни!