Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 59)

Когда последнее, сорвавшееся слово его рассказа повисло в тяжёлом, как смола, воздухе, он обратился к одному из старейшин – седому, исхудавшему до тени кхаджиту по имени Ахтар, с лицом, испещрённым древними ритуальными шрамами мудрости и пережитых лет.

– Ахтар, – голос вождя вновь внезапно приобрёл твёрдость, но теперь это была страшная твёрдость последнего отчаяния. – Отправь послания. Сейчас же. Во все племена, до которых могут дотянуться крылья орла. К Рассветным Скалам, к Песчаным Призракам, к Детям Сухого Русла. Пусть каждый вождь, каждый старейшина узнает, какая чёрная туча поднялась из самого Железного Чрева.

Он сделал паузу, впиваясь взглядом в умные, усталые глаза старейшины.

– Если мы не встанем вместе, если не сплотимся сейчас в единый, стальной кулак, участь Пустынного Ветра постигнет всех и каждого. От края и до края пустоши не останется ни одного ущелья, ни одной пещеры, где можно будет укрыться от этой всесокрушающей стали и ярости.

Старейшина Ахтар молча, без лишних слов, кивнул, и в этом простом движении была вся тяжесть принятой судьбы. Он поднялся с каменного сиденья, и его движения, несмотря на преклонные годы и иссохшие суставы, были внезапно исполнены твёрдой решимости. Он направился к одной из дальних, затемнённых пещер, где в специально устроенной нише, на деревянной подпорке, содержался его орёл – величественная, гордая птица с пронзительными глазами, полными немой дикой свободы. Именно такие птицы, обученные многими годами и почитаемые как вестники богов, служили самой быстрой и надёжной связью между разбросанными, как песчинки, племенами пустыни. Скоро её острые, цепкие когти понесут в ночь скрученные в тугие трубочки кожаные свитки с вестью о великой беде, что грозит поглотить их всех без остатка.

Затем вождь, медленно обвёл взглядом всех собравшихся старейшин, и в его глазах, потухших и глубоких, словно два иссушенных колодца, горел уже не яростный огонь битвы, а холодный, стальной свет решимости, рождённой самым последним, горьким отчаянием. Этот свет был страшнее любого гнева, ибо означал конец иллюзий и начало пути, на котором цена ошибки – полное исчезновение.

– Отсюда надо уходить, – произнёс он ровно, без повышения голоса, и его слова прозвучали в каменной, гнетущей тишине как окончательный, бесповоротный приговор, высеченный на скрижалях самой судьбы.

– Сила, что сокрушила наше войско, уже на подходе. Их шаги я слышу в биении своего сердца. Их запах ветер уже доносит сюда. И мы, оставшиеся здесь, не устоим. Не устоим не из-за недостатка храбрости, а потому что камень, сколь бы крепок он ни был, рано или поздно точит вода. А их – целое море.

Он посмотрел на каждого из старейшин по очереди, и его взгляд, тяжёлый и проницательный, словно вкладывал в них последнюю частицу своей воли и власти, запечатывая их души этим решением. Он видел в их глазах отражение скал, пепла от очагов и немой вопрос, на который не было лёгкого ответа.

– Наш путь лежит в степи, – продолжил он, и его голос приобрёл металлический отзвук. – Только там, среди бескрайнего ковыля, что шумит, как море, наше племя сможет найти укрытие. Трава высока, земля тверда под ногами, и ветер там поёт другие песни.

– Да, – он видел, как по лицам слушателей проползает тень, и кивнул, подтверждая их невысказанные страхи, – я знаю об опасности, что таят степи. Я помню жёлтые глаза степных волков и шипение змей в корнях. Но самая большая, самая верная угроза для нас сейчас – это мантикоры. Они охотятся в зыбучих песках, они дышат этой сухой пылью, их жала ищут жертву среди камней и барханов. Там, и только там, у нас будет хоть какой-то шанс. Шанс выжить, перевести дух, собраться с силами, чтобы однажды… чтобы однажды вернуться. Если же останемся в этих пустошах, мы станем лёгкой, беззащитной мишенью для них. Мы, не успев дойти даже до границ соседнего племени, не успев попросить помощи, будем перебиты, как зайцы в загонах. Если не покинем наш дом сейчас, то дом этот станет нашей общей могилой.

Он замолчал, но договаривать и не требовалось. В тишине, последовавшей за его словами, каждый услышал то, что осталось несказанным: скрежет чужих доспехов, рёв незнакомых существ, крики гибнущих сородичей. Всё было понятно. Здесь, среди этих знакомых, родных скал, шансов не было. Только бегство, горькое и унизительное, но единственно возможное, давало отсрочку.

Вождь твёрдо, без тени сомнения, указал рукой в сторону тёмного, как зрачок спящего дракона, проёма в дальней, сырой пещере. Его палец, сухой и узловатый, как корень, был направлен не просто в темноту, а в самую глубь скалы, туда, где, как знали лишь немногие, скрывался древний, тайный ход. Этот жест был красноречивее любых слов: сборы должны были начаться немедленно, тайно, и вести они будут не по открытой местности, а сквозь каменные чрева самой пустыни, чтобы вынырнуть уже далеко отсюда, у самых кромок ковыльных просторов.

– Туда ведёт один из наших старых, тайных путей. Подземный ход, известный лишь нам. Мы, дети пустыни, видим в подземной тьме не хуже, чем под палящим солнцем. Мы пройдём тихо, как тени, не потревожив тех древних духов, что обитают в каменных глубинах. Бояться нам здесь нечего.

Его голос стал твёрже, обретая последние остатки былой, неоспоримой власти.

– Собирайте всех. Каждую женщину, каждого ребёнка, каждого старика. Берите только то, что можно унести на себе. Вода, еда, оружие. Всё остальное, всё нажитое за века, должно остаться здесь, в песке.

И тогда, когда в спёртом воздухе уже начало витать слабое, дрожащее облегчение от самого наличия плана, он добавил то, что заставило кровь похолодеть в жилах у каждого слушающего:

– А я остаюсь.

Он внезапно выпрямился во весь свой немалый рост, и в этой последней, величественной позе была не гордость, а нечто иное, более страшное – полное, безропотное принятие своей судьбы.

– Мой позор остался там, на поле боя у Оазиса Трёх Камней. И мой дом – здесь, в этих скалах. Тот, кто не смог защитить своё племя в бою, не имеет морального права вести его в изгнание. Мой долг теперь – встретить врага на самом пороге того, что он хочет отнять. И умереть здесь, на этой земле.

В убежище воцарилась сосредоточенная, лишённая паники, но спешная деятельность. Слово вождя, обросшее плотью ужаса от недавнего разгрома, не обсуждалось и не оспаривалось. Старейшины молча разошлись по своим обязанностям, и вся жизнь в лагере перестроилась на новый, тревожный и походный лад.

Женщины, сжав губы, быстро и молча собирали свои скудные пожитки: просмоленные кожаные бурдюки с водой, потёртые мешки с вяленым мясом и твёрдыми лепёшками из растёртого дикого зерна. Дети, притихшие и не по годам серьёзные, помогали как могли, кожей ощущая исходящий от взрослых холодный, липкий страх. Мужчины, те немногие, что не ушли с войском, выводили из загончиков неторопливых верблюдов-дромадеров – этих выносливых, молчаливых спасителей пустыни. На их горбатые, костистые спины навьючивали самые необходимые грузы, туго, до хруста перетягивая тюки верёвками из грубой верблюжьей шерсти. Животные тревожно фыркали и покачивали головами, чувствуя общую, сдерживаемую нервозность.

А в самом дальнем конце пещеры, куда пробивался лишь слабый, прыгающий свет от очага, старейшина Ахтар совершал свой последний долг. Он аккуратно, дрожащими от возраста, но твёрдыми воли пальцами, свернул тонкий кусок обработанной кожи, на котором острым шилом были нанесены условные знаки – немое предупреждение и отчаянный призыв. Его старый, верный орёл, сидевший на каменном выступе, следил за движениями хозяина умными, почти человеческими глазами. Ахтар негромко, по-свойски, прошептал птице что-то на ухо, привязал крепкий свиток к её мощной лапе и выпустил в тёмный, холодный проход, ведущий на поверхность. Орёл бесшумно, как привидение, исчез в подземной темноте, унося на своих сильных крыльях весть о гибели Пустынного Ветра и о том, что уцелевшие, как тени, уходят в степи – последнее место на земле, где, возможно, ещё можно было укрыться от надвигающейся стальной угрозы со стороны Железного Чрева.

Вождь медленно, словно идя на плаху, подошёл к своему белому саблезубу. Зверь, огромный и величественный даже сейчас, сидел смирно, его холодные голубые, как лёд, глаза были прикованы к хозяину. Они знали друг друга с тех самых пор, как саблезуб был слепым, пищащим котёнком, умещавшимся на ладонях, а вождь – молодым, полным надежд воином, впервые выбравшим себе спутника для охоты.

Вождь обхватил своими руками могучую, покрытую шрамами шею зверя, прижавшись лбом к его короткой, густой и тёплой шерсти. Саблезуб в ответ издал низкое, горловое, утробное урчание – звук, полный безграничной преданности и немого вопроса.

– Не здесь, – прошептал вождь, и его голос был тёплым и твёрдым только для этого одного уха. – Твоя смерть не должна лечь рядом с моим позором. Тебе нужно идти с ними. С живыми.

Он отстранился, держа в своих руках могучую, тяжёлую голову, и посмотрел зверю прямо в его понимающие глаза.

– Оставшемуся племени, нашим женщинам и детям, нужна теперь твоя сила. Их нужно провести через подземную тьму и защитить в чужих степях. Ты должен стать для них теперь и когтями, и клыками, и щитом.