Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 58)

Во главе собравшегося войска, величественно восседая на исполинском белом саблезубе, появился сам вождь. Зверь был невероятно велик и мощен, его редкая шерсть отливала цветом слоновой кости в утреннем свете, а глаза горели холодным, бездонным синим огнём, словно вобрав в себя вековой лёд далёких, недосягаемых гор. Старый правитель сидел на спине своей саблезубой кошки прямо и неподвижно, как истукан, его лицо с орлиным, гордым профилем было обращено к узкому выходу из ущелья, за которым встречал песок.

Рядом с ним, на своём собственном, чуть меньшем саблезубе песочного окраса, под цвет песка, торжественно выехал Мурсал. Его поза была столь же горделивой и прямой, но в глубине его золотистых глаз, помимо стальной решимости, читалась и вся тяжесть наследственной ответственности. Он был не просто одним из воинов – он был сыном вождя, наследником, идущим на битву плечом к плечу со своим отцом.

За ними, бесшумной, многоголовой и грозной рекой, тронулось в путь всё, что могло держать оружие, всё боеспособное войско племени. Сотни кхаджитов на своих саблезубах двигались в идеальном, выверенном строю, подчиняясь невидимому ритму. Не было слышно ни звука – лишь мягкий, приглушённый топот мощных лап по камням да редкое, сдержанное фырканье зверей. Их лица под капюшонами были суровы и сосредоточенны, клинки лежали наготове на бёдрах, тугие луки за спинами. Они шли, чтобы встретить угрозу, вышедшую из самого Железного Чрева, не как обречённые жертвы, а как сама буря, готовая смести со своего пути любую, самую страшную преграду.

Войско Пустынного Ветра двигалось с призрачной, почти неестественной тишиной, используя каждую складку местности, каждую тень. Вскоре к вождю и Мурсалу, лавируя между воинами, пробился запыхавшийся, покрытый пылью разведчик.

– Они идут к Оазису Трёх Камней, – выдохнул он, едва переводя дыхание, его грудь ходила ходуном. – Тому самому, где не так давно… – Он не договорил, не стал произносить вслух, но все и так поняли. – Их колонна направляется прямо туда, не сворачивая.

Вождь холодно, без тени удивления, кивнул своей седой головой. Враги сознательно шли к месту своего недавнего, позорного поражения – это был немой, но ясный вызов, плевок в лицо.

– Тогда мы встретим их там, – тихо, но чётко ответил вождь, и его голос был похож на лёд. – У тех же самых скал, что уже стали им надгробием.

Войско, словно по незримой команде, ускорило своё движение, направляясь теперь прямиком к оазису кратчайшим, извилистым путём, известным только кхаджитам и их зверям. Они двигались быстрее, куда быстрее тяжёлой, неповоротливой армии Шамана, и когда достигли своей цели, у них ещё осталось немного времени, чтобы занять лучшие позиции.

Ещё до того, как сам оазис показался впереди, воздух вокруг стал густым и невыносимым, наполнившись тяжёлым, удушающим зловонием, которое било в нос и горло. Оно было густой, тошнотворной смесью сладковатого запаха гниющей плоти и едкого, металлического духа запёкшейся, старой крови, намертво въевшейся в песок и камни.

Само место, когда они вышли к нему, представляло собой жуткое, отталкивающее зрелище. Останки, уже несколько дней тлевшие под палящим солнцем, пребывали в разных, отвратительных стадиях разрушения. Часть тел, лежавших на открытых участках, была обглодана падальщиками дочиста – от них остались лишь побелевшие на солнце, скелеты, беспорядочно усеявшие песок, как кости великана. Другие, укрывшиеся в тени скал, разбухли и потемнели, их кожные покровы лопнули под внутренним давлением газов, обнажая тёмную, кишащую личинками массу внутри. Вода в некогда живом, прозрачном источнике стояла мутная, зеленовато-тёмная, и на её поверхности наряду с мёртвыми телами тех, что раньше были орками, плавали неестественные, радужные, маслянистые разводы. Это место, где когда-то кипела короткая, яростная жизнь, теперь было лишь огромной, зияющей раной на теле пустыни, и каждый, кто вступал сюда, кожей чувствовал её холодное, безмолвное и тяжёлое проклятие.

Кхаджиты, не говоря ни слова, бесшумно, как призраки, рассредоточились среди скал, окружающих мёртвый оазис. Они замерли в ожидании, слившись с камнем. Тишина, повисшая над оазисом, была зловещей и гнетущей, нарушаемая лишь монотонным шелестом песка, перекатываемого ветром.

Вскоре с запада, из самой глубины пустыни, донёсся первый, зловещий звук – отдалённый, но неумолимо растущий гул тысяч ног, лязг стали о сталь и прерывистые, гортанные крики, похожие на лай. На горизонте, в дрожащем мареве, заколебались тёмные массы, и из него начала медленно появляться, как из чрева чудовища, вся несметная армия Железного Чрева – сначала исполины-огры с громоздкими повозками, затем бесконечные, серые ряды орков на свирепых, приземистых варгах.

На следующий день, когда солнце почти совсем скрылось за острым гребнем скал, окрашивая небо в глубокие, траурные лиловые тона, к затаившемуся в ожидании убежищу Пустынного Ветра вернулся один из тех, кого ждали с особым, сжимающим сердце трепетом. Он появился без всякого предупреждения, вынырнув из сгущающихся вечерних сумерек, и сама манера его возвращения, его одинокая фигура, говорила о многом, прежде чем он успел бы произнести хоть единое слово.

Всадник сидел на своём саблезубе, но его осанка, обычно прямая, как копьё, и гордая, теперь была сломленной, согнутой под невидимой тяжестью. Он не управлял зверем, а просто сидел, отдавшись его воле, как мешок с костями. Саблезуб, величественный хищник, чья шерсть обычно лоснилась здоровьем и силой, был покрыт густым слоем пыли, которая легла на него ровным, серым, похоронным саваном. Его могучие, всегда напряжённые бока тяжело и редко вздымались, а голова была опущена так низко, что мощный, испачканный подбородок почти касался земли.

Но самое страшное, самое леденящее душу заключалось не во внешнем виде всадника или его измождённого спутника. Это было то, что исходило от них, окутывало их, – безмолвное, тяжёлое, как свинец, отчаяние, которое, казалось, меняло само качество воздуха вокруг, делая его густым и горьким. Оно читалось в потухшем, устремлённом в никуда взгляде всадника, в его руках, лежащих на шерсти саблезуба без всякой силы, в том, как его когда-то широкие плечи были теперь сведены внутрь немой, всепоглощающей болью.

Женщины, расставлявшие глиняные кувшины у входа в прохладные пещеры, замерли на полпути, застыв в неловких позах. Старики, сидевшие у тлеющих углей и вспоминавшие былую молодость, оборвали свою речь на полуслове и медленно, с трудом повернули головы к этой одинокой, надломленной фигуре. Даже саблезубы, дремавшие в вечерней прохладе, подняли свои тяжёлые, умные головы, их уши насторожились, уловив незнакомую, чужеродную и тревожную ноту в привычных, убаюкивающих звуках засыпающего лагеря.

Никто не двинулся с места. Никто не окликнул его по имени. Не было никакой нужды в словах или расспросах, чтобы понять простую и ужасную истину, витавшую в воздухе: человек, ушедший утром с целым отрядом, с надеждой в сердце, с собственным сыном в строю, вернулся один. И в его гробовом молчании, в его сгорбленной, будто разбитой спине, в сплошной пыли, покрывавшей его и его верного зверя, заключался целый рассказ о гибели и потере, который был красноречивее и страшнее любых, даже самых горьких слов.

Вождь стоял перед своим немым кругом старейшин, и его фигура, всегда бывшая воплощением несокрушимой воли и силы, сейчас казалась надломленной, внезапно постаревшей на пол века. Пыль пустыни покрывала его лицо и руки серым, мёртвым налётом, сквозь который проступала мертвенная, землистая бледность.

– Их было столько, сколько песчинок в пустыне, мы проиграли эту войну, – его голос был глухим, лишённым всяких интонаций, будто доносящимся из глубокого, холодного колодца. – Никто не спасся. Никто, кроме меня.

Он сделал короткую, тяжёлую паузу, давая этим ужасным, простым словам проникнуть в самое сознание слушателей, как нож.

– Когда я направился сюда, в живых оставалось очень мало… без всякой надежды… – продолжил он, и в его глазах, устремлённых в пустоту, словно бы снова стояли живые, мучительные образы соплеменников. – Вся наша сила, вся наша гордость обращена в прах. Вся наша ярость повержена и растоптана.

Он медленно, с невероятным усилием перевёл свой потухший взгляд на лица старейшин, и в его взгляде читалась не просто скорбь отца, потерявшего сына, а тяжёлое, беспощадное осознание полного, тотального поражения всего его народа.

– Они прийдут сюда, – произнёс он тихо, но так, что каждый услышал, и в этих словах звучала уже не угроза, а окончательный, бесповоротный приговор. – Их путь лежит прямо к нашим скалам. К нашему очагу. К нашим детям. Нам нужно уходить. Сейчас. Оставить всё. Пока ещё есть хоть крупица времени.

Тишина, последовавшая за его словами, была страшнее любого взрыва или крика. Она была полным, безоговорочным признанием катастрофы, постигшей их народ, концом целого мира.

Вождь начал свой рассказ медленно, с надрывом подбирая слова с трудом, будто каждый из них причинял ему настоящую, физическую боль, рвался из горла с кровью. Он описал всё, до последней чудовищной детали – от первых, тучами летящих залпов стрел, обрушившихся на орды орков, до последнего, отчаянного крика своего сына, заглушённого всепоглощающим вражеским рёвом. Он говорил о слепой ярости саблезубов, встречавших стальные ряды и гибнувших под молотами, о молчаливой, стоической доблести кхаджитов, падавших под сокрушительными ударами тяжёлых оружий, о том, как на его глазах рушились все надежды и таяли, как воск на огне, ряды его племени. Он не утаил ни жестокости и численности врага, ни собственных тактических просчётов, ни горького, медного вкуса полного, безоговорочного поражения.