Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 57)

День перед тем роковым сражением начался также как и любой другой в этом скальном убежище племени Пустынного Ветра, напоминавшем каменное улье. Солнце, огромное и багровое, только касалось вершин каменных исполинов, окрашивая их в медные, огненные тона, когда по узким, опасным тропам, вырубленным в самой груди скалы, стремительно, срывая камни, спустилась одна-единственная фигура разведчика. Он двигался с той неестественной, истощающей все силы скоростью, которую используют лишь тогда, когда вести не терпят ни малейшего промедления и несут на своих крыльях саму смерть.

Его стёганый халат был покрыт толстым слоем пыли, а грудь тяжело, как кузнечные мехи, вздымалась, выдыхая в холодный утренний воздух короткие клубы пара. Не произнося ни единого слова, не глядя по сторонам, он прошёл через весь лагерь, и сам его вид, его немая спешка заставили замолкнуть даже самых резвых играющих детей. Женщины разом прекратили молоть зерно, а мужчины, не сговариваясь, отложили в сторону свои инструменты, их руки инстинктивно, сами собой потянулись к рукоятям клинков.

Разведчик, не сбавляя решительного шага, направился прямиком к центру поселения, где у самого подножия источника под низким навесом из выцветших верблюжьих шкур обычно сидели старейшины. Он опустился на одно колено, касаясь лбом горячего камня, и слова, которые он, задыхаясь, выдохнул, повисли в замершем воздухе, холодные и тяжёлые, как глыбы подземного льда:

– Они идут. Из Железного Чрева. Целая армия.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной, физически давящей. Даже вечный, убаюкивающий шёпот источника на мгновение показался затихшим. Затем старейшины, не произнося ни звука, переглянулись, и в их глазах, обычно спокойных и уверенных, как у старых орлов, мелькнуло нечто, что давно не видели в этом убежище, – живая, неприкрытая тревога.

Весть распространилась по всему лагерю быстрее, чем бежит ручей после ливня по высохшему камню. Она передавалась не криками, а быстрым, шипящим шёпотом, переходящим из уст в уста, меняющим выражение лиц, заставляющим сильные руки сжиматься в твёрдые кулаки. Игра детей прекратилась в одно мгновение – они, чувствуя железное напряжение взрослых, молча жались к матерям, хватая их за подолы. Саблезубы, уловив тончайшую перемену в настроении хозяев, подняли свои тяжёлые головы, их уши насторожились, а из глубоких глоток вырвалось низкое, встревоженное ворчание.

Этот день, начавшийся так мирно, был уже не таким, как вчера. Воздух наполнился густым ожиданием и стальным, знакомым привкусом приближающейся бури. Длинная, уродливая тень от Железного Чрева, о которой так долго говорили шёпотом, наконец-то дотянулась и до их самого сокровенного, скрытого убежища.

Из-под низкого навеса, сплетённого из сухих ветвей и потрёпанных ветром верблюжьих шкур, медленно, опираясь на посох, вышел старый вождь. Его появление не было стремительным, но в самой его неторопливости чувствовалась такая возрастная тяжесть и мощь, что все присутствующие – воины, старейшины, женщины, остановившиеся у очагов, – невольно, как под гипнозом, обратили на него свои взоры. Он был высок и строен, как высохшее за века пустынное дерево, что держится корнями за голый камень, а его лицо, испещрённое глубокими морщинами, напоминало старую, истёртую карту бескрайних песков, где каждая складка была проложена годами солнца, ветра и принятых решений. Длинные, совсем седые дреды, переплетённые с потускневшими от времени и рук костяными бусинами и перьями стервятников, лежали на его костлявых плечах, словно безмолвные, мудрые змеи.

Он не спрашивал о случившемся. Его золотистые глаза, всё ещё невероятно острые и проницательные, медленно скользнули по лицу запыхавшегося разведчика, впитывая не сказанные слова, а сам запах его страха, пыли на одежде и далёкой пытки зноем; затем по скованным молчаливой тревогой лицам старейшин, читая в их прищуренных веках и сжатых челюстях всё, что ему было нужно знать; и, наконец, обвели весь замерший лагерь, где привычная жизнь остановилась в немом ожидании, где даже дети притихли, инстинктивно чувствуя сдвиг в самом воздухе.

– Я услышал, – произнёс он наконец. Голос его был тихим, хриплым, как шелест песка по обожжённому камню в предрассветный час, но он нёс в себе такую внутреннюю силу, что его слова, чёткие и тяжёлые, как голыши, отчётливо донеслись до каждого уха, до самой дальней пещеры. В них не было ни капли страха, ни тени удивления, лишь глубокая, усталая уверенность, словно он давно, всю свою долгую жизнь, ожидал именно этого дня, этой вести, и теперь, когда она пришла, в нём не осталось ничего, кроме готовности встретить предначертанное.

Он сделал несколько неторопливых, твёрдых шагов вперёд, и его старый, но ясный взгляд устремился далеко за пределы скального амфитеатра, туда, где лежала безмолвная пустошь, дышащая маревом, скрывающая теперь новую, смертоносную угрозу. Он смотрел туда, откуда надвигалась угроза, и в его взгляде не было ненависти, но было холодное, почти безличное понимание, какое бывает у горы, видящей приближающуюся бурю.

– Так пришло их время, – медленно, растягивая слова, проговорил он, и в его голосе прозвучало не предсказание шамана, а простая констатация неотвратимого, как восход, факта. Факта, против которого бессмысленно спорить.

– И пришло наше время.

И по всему скальному убежищу, от нижних, тёмных пещер-кладовых, где пахло вяленым мясом и сушёными травами, до самых верхних ярусов с гнёздами стрижей и выбеленными солнцем костями, закипела деятельность, тихая, сосредоточенная и страшная в своей целеустремленности. Это был не хаос, а пробуждение одного огромного, многоногого и многоглазого существа, имя которому было – племя. Из тёмных пещер и из-под низких навесов стали появляться воины, много воинов. Они не толпились и не создавали суеты; каждый, от седовласого охотника до юного воина, впервые ощутившего на ладони вес настоящего боевого клинка, знал своё место и свою задачу. Сотни и сотни кхаджитов – мужчины и женщины в расцвете сил, с суровыми и непроницаемыми, как камни пустыни, лицами, начали готовиться к выступлению. Их молчание было громче любого боевого клича.

Воздух в скальном убежище наполнился лёгким, звенящим шёпотом стали – это воины в последний раз проверяли остроту своих изогнутых серповидных клинков и длинных ножей о подушечку большого пальца. Слышалось сухое шуршание тетивы, натягиваемой на короткие, смертоносные луки из рога и крепкого дерева. Не было слышно ни громких разговоров, ни бодрых призывов, лишь короткие, отрывистые фразы, произнесённые тихими, гортанными голосами, понятными лишь своим. Их движения были быстрыми, точными и лишёнными всякой суеты, отточенными тысячами тренировок и врождённым знанием тела: кто-то поправлял на себе пропитанный пылью и потом халат, кто-то на ходу, почти не останавливаясь, зачерпывал пригоршней прохладную, драгоценную воду из источника, пробуя её на язык и запасаясь в памяти её живительным вкусом и памятью о доме на долгую, пыльную дорогу.

Саблезубы, почуяв в воздухе знакомый металлический запах сборов и напряжение, исходящее от них, поднимались со своих лежбищ в тени. Взрослые, боевые кошки, могучие и молчаливые, с мышцами, игравшими под пятнистой шкурой, подходили и терлись своими мощными боками о ноги своих воинов, издавая низкое, глухое, утробное урчание, и в их глазах, янтарных и не по-звериному умных, горел тот же холодный, готовый на всё огонь, что и у их кхаджитов. Они обнюхивали руки, лизали ладони, и в этом жесте была вся древняя клятва, связывающая их род.

Им на смену, медленно и величаво занимая заранее определённые оборонительные позиции на уступах скал, выходили другие, не менее грозные стражи – старые, покрытые сетью белесых шрамов саблезубы, уже не годящиеся для стремительных рейдов, но всё ещё способные одним мощным движением челюстей перекусить горло или сломать хребет любому незваному гостю. Рядом с ними, как тени, копошились подростки-кхаджиты, их тонкие, но уже жилистые руки сжимали рукояти лёгких кинжалов, а глаза горели сложной смесью кошачьего страха, гордости и взрослой, суровой решимости не подвести, не отступить ни на шаг.

А в самом сердце лагеря, у подножия скал, где ещё теплился жар от утренних очагов, оставались те, для кого битва была уже не удел. Женщины, чьи лица вмиг стали каменными, непроницаемыми масками, прятали последние, предательские слёзы, вытирая их тыльной стороной ладони, и собирали перепуганных, притихших детей ближе к тёмным, прохладным пещерам, нашептывая им короткие, успокаивающие слова. Старики, чьи кости уже не могли носить оружие, но чьи глаза, выцветшие от времени, были опытнее молодых, молча занимали позиции на самых высоких точках, готовые стать зоркими, немыми дозорными, чей крик должен был прозвучать первым.

Весь лагерь, ещё недавно полный мирной, размеренной жизни, теперь разделился надвое, как по удару острого клинка. Одна его часть, живая, острая и смертоносная, готовилась уйти в зыбучие пески, чтобы самой стать бурей, тихой и неотвратимой. Другая, уязвимая и беззащитная, замирала в глубокой тени скал, готовая лишь ждать. И ждать. Безмолвно, с затаённым дыханием и с короткой, обрывистой молитвой предкам на устах, пока ветер не донесёт до них первый звук битвы или… тишину.