Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 53)

И тогда, видя, что враги не добивают их, а лишь плотнее, неумолимее сжимают стальное кольцо, кхаджиты начали одно за другим, с тихим, покорным звуком, ронять своё оружие. Сначала их изогнутые, посечённые клинки, с глухим, бесславным стуком падали на песок, смешанный с грязью и кровью. Затем лёгкие луки и пустые колчаны. Последними, с видимым внутренним усилием, опустились на песок короткие, как жало, кинжалы – словно их владельцы до самого конца, до последней секунды не могли поверить в такое странное, неестественное милосердие со стороны победителя.

Саблезубы, видя общую, безоговорочную капитуляцию своих хозяев, наконец прекратили рычать. Они тяжело легли на песок, вытянув свои окровавленные морды, их могучие, израненные бока тяжело и редко вздымались. В их глазах, прежде полных хищного огня, больше не было и тени ярости – только бесконечная, животная усталость и покорность неумолимой судьбе.

Тишина, наступившая после этого, была красноречивее и громче любых слов, любых победных кличей. Поле боя, ещё несколько минут назад оглашавшееся дикими боевыми криками, звоном стали и предсмертными хрипами, теперь замерло в звенящем, невыносимом безмолвии. Победа была полной, безоговорочно одержана, и Шаман получил то, что хотел с самого начала – живых, хоть и сломленных, пленников для своих тёмных, неведомых никому ритуалов.

На оставшихся в живых кхаджитов и их саблезубов немедленно, с грубой поспешностью, набросили прочные, тугие сети, сплетённые из толстых, шершавых верёвок, пропитанных липкой, чёрной смолой. Каждое движение пленников, каждый вздох лишь сильнее затягивал узлы, безжалостно лишая их малейшей, призрачной возможности к бегству. Орки, ворча и толкаясь, грубо связали им руки за спиной, используя для этого сыромятные ремни, которые намертво сжимались при малейшей попытке сопротивления, впиваясь в кожу.

Саблезубов, несмотря на их многочисленные раны и истощение, сковали тяжёлыми, холодными цепями, приковав массивные ошейники к прочным, вбитым в песок железным кольям. Звери покорно, с тупой отрешенностью, принимали свою участь – их ярость, казалось, полностью угасла вместе с последними каплями сил, оставив лишь пустоту.

По безмолвному, едва заметному кивку Шамана, двое огров, с бесстрастными, как камень, лицами, грубо вытолкнули из группы пленных того самого кхаджита, что выпустил роковую, почти достигшую цели стрелу. Воин шёл с неожиданно гордо поднятой головой, его стёганый халат был разорван в нескольких местах, обнажая сильную шею, а из-под нахлобученного капюшона виднелся лишь решительный, твёрдый подбородок. Его с силой поставили на колени в нескольких шагах от Шамана, так что песок хрустнул под его коленями.

Железный Шаман медленно, не спеша, обошёл пленника, его безразличный взгляд изучал каждую деталь – плавность походки, прямоту осанки, скрытое под тканью лицо. Наконец он остановился прямо перед ним, отбрасывая на него свою длинную, холодную тень.

Кхаджит, стоявший на коленях перед Шаманом, даже в унизительном плену сохранял ту особую осанку, что выдавала в нём прирождённого воина пустыни, человека, выросшего в песках. Его стёганый халат, когда-то идеально сливавшийся с цветом песка, теперь был испещрён тёмными, бурыми подтёками крови и рваными, неровными следами от ударов. Через один из разрезов на плече зияла глубокая, уже не кровоточащая рана, но пленник будто не замечал ни боли, ни усталости.

По грубому, отрывистому знаку Шамана один из орков сорвал с пленника капюшон, и ткань, шурша, упала на плечи, открыв худощавое лицо с характерными, острыми чертами пустынного народа. Узкие, раскосые глаза золотисто-жёлтого оттенка, с вертикальными, как у большой кошки, зрачками, смотрели на Шамана не с вызовом, но с холодным, изучающим бесстрашием. Его кожа, тёмная от палящего солнца пустошей, была покрыта тонкими, изящными ритуальными шрамами, расходящимися от высоких скул к вискам словно замысловатый узор паутины.

Тёмные, толстые дреды, переплетённые с потёртыми костяными бусинами и перьями пустынных ястребов, тяжело свисали на его мощные плечи. Из-под разорванного рукава виднелись жилистые, мускулистые предплечья, покрытые синими татуировками в виде спиралей – древними знаками клановой принадлежности и подвигов.

Несмотря на скрученные за спиной руки и унизительную позу пленника, в его гибкой, собранной фигуре угадывалась естественная, хищная грация саблезубой кошки. Каждый мускул был подтянут, будто тугая пружина, готовая в любой миг распрямиться. Он дышал ровно и глубоко, и в его золотистых, не моргающих глазах читалась не покорность, а терпеливое, выжидающее спокойствие – хищника, затаившегося в засаде и видящего всё.

Шаман медленно, почти бесшумно приблизился к пленнику, его тяжёлый, всевидящий взгляд скользил по каждому шраму, каждой черте лица кхаджита, будто пытаясь прочитать скрытую в них долгую историю походов и сражений.

– Ты говоришь на всеобщем языке? – голос Шамана прозвучал низко, без тени гнева или интереса, но с той непререкаемой властью, что не ждёт отказа.

В ответ кхаджит сохранял полное, абсолютное молчание. Ни один мускул не дрогнул на его замкнутом лице, лишь золотистые глаза с вертикальными зрачками, похожие на глаза орла, неподвижно и прямо смотрели на Шамана, не выражая ничего, кроме молчания.

Шаман не отводил своего пронзительного взгляда, и его глаза, казалось, были способны проникнуть сквозь кожу и плоть, в самую сокровенную душу пленника, выворачивая её наизнанку.

– Кто ты? Я вижу, что ты меня понимаешь, – произнёс Шаман, и в его ровном, металлическом голосе зазвучали тонкие, но отчётливые нотки холодного, безрадостного удовлетворения.

– Твой взгляд, а не язык, выдаёт тебя с головой. В нём нет того тупого непонимания, что бывает у простых воинов.

Он сделал небольшую, выверенную паузу, давая своим словам, тяжёлым как свинец, проникнуть в само сознание кхаджита, осесть там.

– Молчание – это ведь тоже ответ, и он порой красноречивее крика. Оно говорит мне яснее слов, что ты не простой воин из пустыни. Что у тебя есть свои, скрытые причины тщательно скрывать своё истинное происхождение.

Шаман приблизился ещё на один неспешный шаг, и его длинная, искажённая тень накрыла пленника с головой, словно саван.

– Кто ты? – его вопрос на этот раз прозвучал тихо, но с неумолимой силой ультиматума, не терпящего возражений. – Тебе будет гораздо лучше, если ты станешь отвечать на мои вопросы добровольно.

По едва заметному, почти невесомому знаку Шамана, два огра, их лица неподвижны, подвели за толстые цепи одного из тяжелораненых саблезубов. Зверь хрипел, с трудом переступая окровавленными, дрожащими лапами, его когда-то лоснящаяся шерсть была матовая от слоев пыли и тёмной, запёкшейся крови.

Шаман вновь встретился взглядом с кхаджитом, и в его глазах, лишённых всякой теплоты, читалась стальная, безжалостная решимость. Он хорошо знал о той немой, но прочной связи, что существует меж этими кошачьими и их боевыми хищниками, связью, крепче любой цепи.

Не произнося больше ни единого слова, Шаман медленно, словно верша ритуал, кивнул одному из огров.

Огрский топор, массивный и тупой, с коротким свистом рассек спёртый воздух и с глухим, дробящим ударом, обрушился на мощную голову саблезуба. Толстая кость хрустнула, как сухое дерево, зверь беззвучно рухнул на песок, его тело дёрнулось один раз, в последней, беспомощной судороге, и замерло, растекаясь тёмной лужей.

Шаман не сводил своего пристального, изучающего взгляда с лица кхаджита, ожидая любую, самую малую реакцию, дрожь века, искру в глазах.

Пленник на одно лишь мгновение, короткое, как вспышка, закрыл свои золотистые глаза. Его тонкие, сжатые губы чуть слышно, почти беззвучно зашевелились, произнося быстрые, гортанные слова на древнем языке пустыни, непонятном для чужаков. Это могла быть последняя молитва за душу павшего зверя, напутствие в загробную жизнь или тихая, но твердая клятва мести – оставалось лишь догадываться.

Когда он вновь открыл глаза, в их золотистой, глубокой глубине не было ни тени страха, ни слепой ненависти. Лишь холодная, почти ледяная решимость, ставшая после увиденного ещё острее и твёрже. Он медленно, с невероятным достоинством, перевёл свой взгляд с бездыханного тела саблезуба прямо на лицо Шамана, и в этой долгой, молчаливой паузе содержался более красноречивый и грозный ответ, чем любые, даже самые гневные слова.

– Привести другого пленника, – уверенно, без тени сомнения проговорил Шаман, и багровый кристалл его жезла в ответ вспыхнул ярче, словно живое существо, почуявшее кровь и в предвкушении новой жертвы.

Орки, не церемонясь, грубо вытолкнули из сбившейся в кучу группы пленных ещё одного воина. Это был молодой, очень молодой кхаджит, почти мальчик. Его стёганый халат болтался на худощавом, не сформировавшемся теле, а из-под сдвинутого капюшона виднелось юное, гладкое лицо с кожей цвета тёмного мёда. Его глаза, такого же золотистого оттенка, но без сети прожилок и морщин у уголков, смотрели на происходящее спокойно, почти отрешённо. На его щеках ещё не успели появиться ритуальные шрамы зрелого воина, лишь несколько тонких, едва заметных линий у губ. Дреды на его голове были тоньше и короче, переплетённые с простыми, неокрашенными деревянными бусинами.