Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 54)

Юношу, почти не сопротивляясь, поставили на колени рядом с первым пленником. Разница между ними была разительной, как между старым, закалённым в боях волком и его первым, неопытным детёнышем – опытный воин с лицом, хранящим все тайны пустыни, и его юный сородич, чья собственная судьба обрывалась здесь, на песке, едва успев начаться.

– Кто ты? – Шаман вновь обратился к первому пленнику, его голос на этот раз прозвучал обманчиво спокойно, но в воздухе вокруг них повисла стальная, готовая лопнуть напряжённость.

В ответ была та же оглушительная, упрямая тишина, что и прежде. Золотистые глаза с вертикальными зрачками смотрели на Шамана с тем же ледяным, непоколебимым бесстрашием.

Не дожидаясь дальнейших, уже понятных приказов, огр привычным движением занёс свой тяжёлый топор над головой молодого кхаджита. Узкое, зазубренное лезвие блеснуло в утреннем солнце, готовое в любую секунду опуститься и раздробить хрупкие кости.

– Перебив вас всех по одному, до последнего, я всё равно не получу от вас нужных ответов, – холодно, как констатацию факта, произнёс Шаман, его взгляд пристально, как шипами, впился в старшего кхаджита. – Но я знаю другие, гораздо более действенные способы, как добыть самую сокровенную истину.

С этими словами его глубокие глазницы внезапно заполнились густым, живым багровым свечением, напоминающим раскалённую, пульсирующую лаву. Воздух вокруг заколебался, стал тяжёлым, вязким и сладковатым на вкус, а тень Шамана позади него неестественно вытянулась и сгустилась, поглощая собой окружающий свет.

Исполненный чудовищной, безраздельной уверенности, он сделал медленный шаг вперед. Его рука скользнула к поясу, и оттуда появился не нож, а нечто большее – длинный кинжал из обсидиана, чёрного, как ночь без звёзд, с лезвием, поглощавшим, а не отражавшим свет, оставлявшим в воздухе лишь маслянистый, холодный след. Орки замерли, их дыхание стало тише. Шаман приблизился к юному кхаджиту, стоявшему на коленях. Он не спешил, как будто совершал привычный, почти священный обряд. Рука с кинжалом провела одно точное, быстрое движение.

Разрезанная плоть издала не крик, а тихий, влажный звук, подобный рвущемуся плотному полотну. Кровь хлынула из горла горячим, широким потоком, заливая обожжённую солнцем кожу груди, смешиваясь с пылью на песке. Тело юноши дрогнуло, судорожно вздрогнуло, будто в последней попытке сделать вдох, которого уже не будет, а затем обмякло, упав на песок. Глаза его, широко раскрытые, ещё секунду смотрели в небо, полное немого ужаса, а потом помутнели.

Шаман вытер окровавленный обсидиан и засунул его обратно за пояс, а его внимание уже было обращено к жезлу. Он вознёс его над бездыханным, но ещё тёплым телом. Кристалл на его вершине вспыхнул пронзительным, ядовито-алым сиянием, отбрасывая болезненные, прыгающие блики на застывшие лица орков и на бледное, искажённое маской предсмертной муки лицо мёртвого кхаджита.

Шаман приблизил пылающий наконечник жезла к груди юноши, почти касаясь кровавой раны. Мёртвое тело, казалось, ответило на прикосновение. Оно не выгнулось, ибо в нём не осталось жизни для судороги, но изнутри, сквозь приоткрытые веки и полуоткрытый, искажённый последним стоном рот, потянулись тонкие, трепещущие нити золотистого сияния – видимое, пугающее проявление самой души, задержавшейся на миг у порога и теперь насильственно, медленно извлекаемой из остывающей плоти прямо в ненасытно пылающий багровый кристалл.

Шаман оставался недвижим, словно каменный истукан, впитывая высвобождающуюся сущность через свой дрожащий, жадно пульсирующий жезл. Его собственная тень, отбрасываемая на песок, пульсировала в такт этому ужасному, неестественному процессу, обретая всё более чудовищные, нестабильные очертания. В его взгляде, полном безмолвного, безрадостного торжества, не было спешки, он методично собирал урожай. И этот взгляд, тяжёлый и неумолимый, был прикован теперь к старшему кхаджиту, бросая тот же беззвучный, но ясный вопрос: сколько ещё таких жестоких жатв, сколько его сородичей, сначала лишённых жизни холодным камнем, а затем и посмертного покоя, он будет вынужден наблюдать, прежде чем его собственная душа, не вынеся этого зрелища, сломается и заговорит?

К Шаману уже подводили за руки очередного пленника, испуганно упирающегося, когда первый кхаджит, наконец, нарушил своё гордое, долгое молчание. Его голос прозвучал хрипло, пересохшим от жары и битвы, но чётко и ясно, на всеобщем языке, и слова эти были будто ржавый, но отточенный клинок, с скрежетом извлечённый из ножен:

– Я Мурсал, сын вождя племени Пустынного Ветра.

Эти простые, но полные значения слова повисли в напряжённом, спёртом воздухе, мгновенно нарушив размеренный ритуал насилия. Шаман медленно, без всякой поспешности, опустил свой жезл, и багровое, нечеловеческое свечение в его глубоких глазах угасло, сменившись холодным, расчётливым интересом учёного.

– Мурсал, – произнёс Шаман, обдумывая каждую букву в имени, словно пробуя его на вкус, как гурман пробует новое вино. – Сын вождя. Теперь, – его губы тронула тонкая нить удовлетворения, – мы начинаем понимать друг друга.

Он сделал неторопливый шаг к говорившему кхаджиту, его тень позади всё ещё казалась неестественно большой, густой и живой.

– Где твой дом, Мурсал, сын вождя? – голос Шамана прозвучал резко, подобно удару стали о камень, пронзая насквозь пространство между ними.

Мурсал встретил его взгляд, не отводя глаз, и в глубине его золотистых, как у большой кошки, зрачков на одно лишь мгновение мелькнула и погасла тень чего-то древнего, дикого и свободного – смутная память о бескрайних, зыбучих песках, о причудливых скалах, выточенных за тысячелетия ветром, о желанной прохладе подземных, скрытых от чужих глаз источников.

– Там, где песок поёт под ветром, – его голос сохранял ровную, почти монотонную интонацию, но в самих словах, в их ритме, чувствовалась скрытая, природная сила. – Где скалы хранят прохладу ночи, а вода рождается прямо из самого камня.

Он не назвал направления, не указал расстояний или ориентиров. Лишь образ, рождённый и взлелеянный в самом сердце пустыни, понятный лишь своим.

– Ты знаешь эти места, – Шаман не спрашивал, а констатировал, как констатируют восход солнца. Его пронзительный взгляд стал ещё пристальнее, тяжелее. – Ты поведёшь нас туда.

Это не было просьбой или предложением. В этих коротких, отчеканенных словах звучала неизбежность, холодная и неумолимая, как медленное, но верное движение песчаных дюн, сметающих всё на своём пути.

Мурсал понимал всю бездонную глубину и трагизм своего положения. Он видел распростёртое бездыханное тело юного соплеменника, слышал тяжёлое, прерывистое дыхание других пленников, чувствовал на себе весь невыносимый вес взгляда Шамана. Каждое слово, произнесённое им сейчас, было горьким, выстраданным признанием жестокой неизбежности.

Он медленно, с невероятным достоинством, кивнул всего один раз, и в этом скупом жесте не было и тени покорности – лишь холодное, трезвое, как удар ножом, принятие новой, ужасной реальности. Его золотистые глаза, всё ещё хранящие в себе отблеск далёкого пустынного солнца, вновь встретились со взглядом Шамана.

– Я покажу, – прозвучало тихо, но на удивление чётко, и эхо этих слов упало в гробовую тишину.

В этих двух простых словах заключалась вся горечь, вся боль происходящего. Он стал проводником не по своей воле, не по зову сердца, а по жестокому принуждению, обменяв жизни своих сородичей на путь, ведущий прямиком к самому сердцу его дома, его народа. И в самой глубине его взгляда, за каменной маской принятой судьбы, всё ещё тлела маленькая, но живучая искра – не покорности, но надежды, терпеливого, хищного ожидания своего звёздного часа, своего момента.

Шаман не стал отдавать приказ предавать песку павших воинов, как это делалось иногда прежде. На этот раз тела орков, огров и варгов, павших в бою, остались лежать на поле боя, предоставленные беспощадному палящему солнцу и крылатым падальщикам пустоши. Нужно было двигаться в путь – немедленно, без промедления, к тому самому месту, что Мурсал так иносказательно назвал своим домом.

Его армия, хоть и потерявшая несколько сотен убитыми, всё ещё представляла собой грозную, исполинскую силу. Тысячи закалённых в боях бойцов – орков, огров и свирепых варгов – были готовы сокрушить любого врага, что встанет на их новом пути.

– Тело Горрука забрать, – отрубил Шаман коротко, и в его ровном голосе слышался отголосок некоего тёмного, ещё не ясного замысла, связанного с орком, так неожиданно пожертвовавшим собой.

Двое орков, получив безмолвный приказ, подошли к телу Горрука. Они не стали хоронить его, не произнесли над ним никаких слов. Они просто взяли его под мышки и за ноги, оторвали от песка и потащили к одной из повозок. Они швырнули его на деревянный настил, поверх мешков с провизией и бочек с водой, и накрыли грубым, пропыленным брезентом. Так закончился путь старого воина – не в погребальном костре, не в честной могиле, а в качестве груза, который ещё мог пригодиться в тёмных планах Шамана. И в этом была своя, леденящая сердце, правда: в мире Железного Чрева даже смерть служила чьей-то воле.

Пленных кхаджитов, скованных ранами и усталостью, выстроили в плотную, неуклюжую колонну по трое в ряд, связав их тяжёлой, холодной цепью, проходившей через массивные ошейники и наручники. Вся конструкция была продумана с чудовищной тщательностью так, что даже мысль о побеге становилась бессмысленной и гибельной – любая попытка к бегству одного неминуемо сковывала движения и калечила всех остальных.