Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 55)

И колонна тронулась, оставляя за собой лишь следы на песке да тихий, непрекращающийся звон цепей. Впереди ждала неизвестность – логово кхаджитов, обещанное Мурсалом, место, где песок поет под ветром, а вода рождается из камня. Но что ждало их там? Новую битву? Ловушку? Или силу, которую Железный Шаман жаждал подчинить, влить в свою растущую, ненасытную мощь? Ответа не было. Была только дорога, бесконечная и безжалостная, и воля одного существа, что вело за собой тысячи других – в пекло, в славу или в небытие.

ГЛАВА 4: СОЮЗ ЯДА И СТАЛИ

Армия тронулась в путь тяжело и шумно, подобно огромному зверю, что выполз из чащи и теперь влачил своё тело по безжалостному песку. Она оставила за собой окровавленное поле, усеянное телами, которые уже начинали раздуваться под солнцем, и чёрных, нетерпеливых коршунов, безмолвно деливших свой пир. Воздух над полем боя колыхался от жары и густого запаха – медной крови, опорожнённых кишок и пыли, взбитой тысячами ног и лап. Шаман вёл её во главе, словно тёмный штурман, и его жезл мерно пульсировал тусклым багровым светом, словно второе, недоброе сердце, отбивающее такт этому маршу. Свет тот был густым, как запёкшаяся кровь, и при взгляде на него в горле невольно возникал горький привкус. И только Мурсал шагал ровно и упрямо впереди него, в тяжёлых, унизительных цепях, – проводник, ведущий их к собственной погибели или, быть может, к какому-то неведомому, немыслимому спасению. Звенья цепей глухо побрякивали в такт его шагам, оставляя на песке мелкие борозды.

– Сколько до твоего племени? Думаю, не больше дня пути? – спросил Шаман.

Голос его прозвучал ровно и сухо, как скрип пересушенной кожи о старую кость, без малейшего намёка на нетерпение или усталость. В этом голосе не было ни злобы, ни торжества – лишь холодная, отточенная практичность, и оттого он был страшнее любого крика. Пленный кхаджит не ответил словами, не удостоил его взгляда. Он лишь почувствовал, как раскалённые солнцем металлические обручи жгут ему кожу на запястьях, и эта боль напоминала ему о том, что он ещё жив, что его тело пока принадлежит ему. Лишь короткий, почти невесомый, но отчётливый кивок головы, едва заметный под грубым капюшоном, подтвердил догадку Шамана. В его золотистых, как у хищной птицы, глазах, устремлённых на дрожащую от зноя линию горизонта, читалась безмолвная, леденящая душу готовность. Готовность вести этих захватчиков с их острыми топорами, вонючими телами и голодными взглядами прямиком к месту, которое он с детства, с того самого дня, когда впервые вдохнул терпкий запах полыни и услышал гортанные песни матери, называл своим домом.

Колонна, растянувшись длинной, извивающейся змеёй по рыхлым барханам, оставляла за собой на песке беспорядочный след из тысяч отпечатков – лап варгов, тяжёлых, подбитых железом сапог орков и широких, словно плиты, ступней огров. Ветер, тот самый вечный и безликий житель пустыни, тут же принимался за работу, потихоньку заметая эти знаки, словно стирая память об их проходе. Но память о них уже впитывалась в сам воздух, в густой запах пота, кожи и металла, что висел над колонной тяжёлым облаком.

Солнце, поднимаясь всё выше в безжалостно синем, пустом небе, выжигало последние остатки ночной прохлады, и теперь каждый вдох обжигал лёгкие, а от блеска доспехов рябило в глазах. Однако воины Шамана, ещё воодушевлённые недавней кровавой победой, почти не обращали внимания на нарастающий зной. Из растянувшихся рядов доносились редкие, гортанные переклички, монотонный скрежет доспехов о доспехи – звук, похожий на скрип гигантской челюсти, – и тяжёлая, гулкая поступь могучих огров, от которой мелкие камушки подпрыгивали на песке. Иногда раздавался короткий, злой смех или приглушённое проклятие, но чаще – лишь тяжёлое, сопящее дыхание и шуршание песка под ногами. Они шли сплочённые железной волей их вождя туда, куда вёл их безмолвный пленник с глазами хищной птицы.

Шаман шёл в голове этого стального потока, его взгляд был прикован к спине Мурсала, к каждому мускулу его сгорбленной фигуры. Он наблюдал за каждым, даже самым малым движением пленного, за малейшим поворотом его головы, впитывая, как губка, каждую деталь этого безжизненного пейзажа, через который они теперь проходили.

Кхаджит вёл их уверенно, без тени сомнений или колебаний. Его упрямое молчание было теперь красноречивее любых, даже самых подробных слов. Он знал эту землю, каждую её песчинку, как свои пять пальцев – каждый пологий перевал, каждую песчаную гряду, каждый тёмный камень, торчащий из песка. Иногда он лишь слегка, почти незаметно менял направление, плавно огибая невидимые для чужаков смертельные опасности пустоши – коварные зыбучие пески или хрупкие участки, где земля могла в любой миг обрушиться под тяжестью многотонной армии.

Цепь пленных кхаджитов мерно звенела за ним, тяжёлые металлические кольца отбивали такт каждому шагу, глухой лязг сливался с шелестом песка под сотнями ног. Их лица, покрытые слоем пыли и ссохшимся потом, оставались каменными и невозмутимыми, масками, высеченными из того же материала, что и скалы их родных земель. Но в глазах, острых и золотистых, у некоторых – самых молодых, чьи морщины ещё не успели зарубцеваться в постоянную суровость, – читалась иная, более глубокая история. Это была немая, леденящая тревога, пульсирующая в такт ударам сердца, и бесконечный, гложущий изнутри стыд. Они слишком хорошо понимали, что каждый их шаг, каждый вдох, отмеченный чужим приказом, ведёт этого тёмного штурмана и его железную орду прямиком к самому сердцу своего дома, к прохладным пещерам, где остались старики, женщины и дети, к последним запасам воды, к священным для племени местам. Это горькое, отравляющее знание ложилось на их души тяжелее любых, даже самых прочных оков, ибо цепи сковывали лишь тело, а эта мысль заточала сам дух в клетку безысходности.

А впереди, за дрожащим, обманчивым маревом, что делало горизонт жидким и ненадёжным, уже начали медленно проступать, как назойливое, но верное видение, первые признаки конца пустыни. Сперва это были лишь тёмные, смутные пятна на рыжей глади – скалистые выступы, твёрдые кости земли, пробивающиеся сквозь песчаную плоть. Затем воздух, ещё знойный, начал нести иной запах – не сухой пыли, а горьковатый аромат редкой, жёсткой, колючей растительности, цепляющейся за жизнь среди камней. И наконец, из самого зноя, из волн горячего воздуха, выступили смутные, но всё более чёткие и величественные очертания. Это были уже не просто холмы, а высокие, причудливые каменные образования, вздымавшиеся к небу. Они походили на гигантские, иссохшие пальцы какого-то невообразимого исполина, погребённого под песками в незапамятные времена, – пальцы, вечно и немо указывающие в пустое, безразличное небо. Для армии Шамана – лишь новый ориентир на карте похода. Для пленных кхаджитов – безмолвный, укоряющий памятник их поражению и горький знак того, что дом уже близко, и ведут они к нему смерть

Укрытое от безжалостных, выжигающих глаз пустоши, убежище племени Пустынного Ветра, куда вёл их Мурсал, являло собой дивное и хрупкое противоречие – настоящий островок упорядоченной, кипящей жизни посреди безмолвного царства песка и камня. Исполинские, седые скалы, вздымавшиеся к небу подобно древним, спящим исполинам, образовали собой громадный естественный амфитеатр, чьи стены веками полировались несущим песок ветром, пока не обрели гладкие, струящиеся, как вода, формы. В самой их сердцевине, у подножия самой массивной каменной глыбы, из тёмной расщелины сочилась, а не била, живительная влага. Она рождалась прямо из камня, медленно, по капле стекая по пористой, влажной поверхности и собираясь в небольшой, но глубокий природный бассейн, вода в котором была столь холодна и так кристально прозрачна, что, казалось, хранила в своей глубине вечную память о подземных, нетронутых льдах.

Жилища племени, будто вырастая из самой земли, располагались ярусами, повторяя изгибы скал. У самого подножия, в пыли, ютились низкие, округлые, как гнёзда, строения, искусно сплетённые из гибких ветвей саксаула и горькой полыни и покрытые плотным, тёплым войлоком из верблюжьей шерсти, окрашенным в выцветшие на палящем солнце охристые и синие узоры.

Выше, в благословенной прохладе скальных ниш и рукотворных пещер, виднелись тёмные, как зрачки, входы в более надёжные и древние убежища, соединённые между собой шаткими верёвочными мостиками, что покачивались на ветру, да узкими лестницами, высеченными прямо в груди камня. Воздух здесь был иным – влажным, прохладным и густо наполненным смесью ароматов влажного камня, едкого дыма от очагов и горьковатой, терпкой полыни.

Сами кхаджиты двигались по этому лабиринту с той врождённой, кошачьей грацией, что рождается лишь в полном и безраздельном слиянии с суровой землёй. Их худощавые, жилистые фигуры в стёганых, пыльных одеждах цвета выгоревшей глины совершали каждое движение с максимальной точностью и экономией, будто берегли силы для долгого и опасного пути. Их глаза, золотистые, с вертикальными, как у больших кошек, зрачками, постоянно, даже в покое, отслеживали всё вокруг, а заострённые, чуткие уши улавливали малейший подозрительный шорох. Повсюду – у ног взрослых, в тени навесов, рядом с тихо играющими детьми – неспешно двигались или безмятежно отдыхали, свернувшись клубком, саблезубые кошки. Взгляды этих величественных, мощных зверей были полны спокойного, почти человеческого осознания, а их присутствие было так же естественно и неотъемлемо, как и присутствие самих кхаджитов.