Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 52)

Но неумолимая военная машина Шамана, выкованная из дисциплины и воли, продолжала работать, скрипя и стуча. На место каждого павшего воина вставало трое новых, пришедших из резерва. Железная воля и подавляющее численное превосходство делали своё дело – волны атакующих из Железного Чрева казались поистине бесконечными, как песок в пустыне.

Кхаджиты, окружённые со всех сторон плотным кольцом врагов, сражались с мрачным отчаянием обречённых. Их знаменитый, отточенный боевой танец приобрёл новое, яростное и смертоносное измерение – они бросались под когтистые лапы варгов, чтобы одним точным ударом поразить зверю живот, ловко увёртывались от сокрушительных молотов огров, чтобы тут же, на скаку, перерезать им толстые сухожилия на ногах. Но с каждым таким отчаянным, самоубийственным подвигом их строй таял, как снег под солнцем, а стальное кольцо окружения неумолимо сжималось, давя остающихся.

Исход сражения определился теперь окончательно и бесповоротно. Как неспешное, но неостановимое движение песчаных дюн, подгоняемых ветром пустоши, победа склонялась на одну сторону. Цена её была чудовищной, но Шаман, казалось, был готов заплатить её сполна – до последней капли крови, как чужой, так и крови своих воинов.

Ещё пара часов непрерывной, методичной бойни – и от некогда грозных, несокрушимых рядов кхаджитов осталось не более сотни израненных, измождённых бойцов. Лишь десяток саблезубов, покрытых страшными, сочащимися ранами, ещё стояли на дрожащих от напряжения лапах, окружая своих товарищей в последнем, тесном кольце обороны, готовые принять смерть.

И, прежде чем, его нога ступила на окровавленный, утоптанный песок, взгляд Шамана, холодный и всевидящий, выхватил вдали одинокую, странную фигуру. На гребне высокой дюны, в первых, ослепительных лучах восходящего солнца, окрашивающих песок в цвет крови, стоял недвижимый всадник на исполинской, белой как снег кошке. Эта фигура, прямая и величественная, казалось, наблюдала за всей многочасовой битвой, не приняв в ней ни малейшего участия, не сделав ни единого движения.

И теперь, когда исход сражения был предрешён и защитники доживали свои последние минуты, незнакомец плавно, без суеты, развернул своего саблезуба и направился прочь, на юго-восток, вглубь пустыни. Белая шерсть кошки сливалась с утренней дымкой и солнечным маревом, а за ними поднималась в воздух лишь лёгкая песчаная пыль, быстро развеиваемая утренним ветром.

Железный Шаман медленно, с непроницаемым лицом, сошёл со своего возвышения. Его тяжёлые, мерные шаги отдавались гулким эхом в наступившей, звенящей тишине, нарушаемой лишь редкими, предсмертными хрипами умирающих. Он шёл через всё поле, усеянное телами его павших воинов, не обращая ни малейшего внимания на тысячи погибших орков, огров и варгов, устлавших его путь.

Его взгляд, холодный и неумолимый, как зимний ветер над пустошью, был прикован к горстке оставшихся в живых кхаджитов, этой последней капле сопротивления в море одержанной победы. В его зажатой в пальцах руке жезл с багровым кристаллом пульсировал ровным, зловещим светом, словно живое, ненасытное сердце, ощущающее близкую, желанную добычу.

– Взять их живыми, – прозвучал его приказ, и эти слова, тихие, но чёткие, словно удары молота о наковальню, эхом разнеслись по измождённым, закопчённым дымом битвы рядам его армии.

Это не была милость, ибо милосердие было сорной травой, которую Шаман вырвал с корнем из своего сердца очень давно. Это был сухой, безжалостный расчёт, выверенный до последней песчинки. Души этих последних воинов пустыни, закалённые в бою и отчаянии, и их верных, свирепых зверей должны были стать горючим топливом для его растущих амбиций, новыми когтями и зубами в его нескончаемо растущей мощи. А образ незнакомца на белой кошке, уходящего в зыбкую дымку пустыни, запечатлелся в его сознании чётко и ясно – как новая, неизведанная цель, как следующая, неизбежная глава в его великом и безостановочном замысле.

Кольцо из орков и огров, усталых, но неуклонных, сомкнулось вокруг горстки уцелевших кхаджитов, сжимаясь подобно стальным тискам, но те, в своих пропитанных кровью и пылью стёганых халатах, не сложили оружия. Стоя спиной к спине в самом центре поля боя, посреди моря смерти, они продолжали отчаянно, почти машинально сопротивляться, их дух не был сломлен.

Их изогнутые клинки, уже зазубренные от множества ударов и густо покрытые запёкшейся кровью, по-прежнему представляли смертельную угрозу. Каждая попытка орка приблизиться, каждый неосторожный шаг встречал молниеносный ответ – точный, как укол скорпиона, удар в кисть, в шею или в глубокую глазницу. Один из огров, раздражённый их упорством, попытался прорвать их строй могучим плечом, но получил короткий удар в незащищённое запястье – его могучая, как ветвь дуба, рука повисла на одних лишь сухожилиях, а окровавленный топор с глухим, бесславным шлепком упал на песок.

Оставшиеся саблезубы, хоть и израненные, с шерстью, слипшейся от тёмной крови, огрызались до последнего издыхания. Их хриплый, яростный рёв смешивался со свистом рассекаемого воздуха клинками, создавая последний, маленький остров отчаянного сопротивления в этом безбрежном море смерти. Они бросались на любого, кто подходил слишком близко, их длинные, как кинжалы, клыки и острые когти находили свои цели даже в предсмертной, слепой агонии.

Шаман наблюдал за этим последним актом драмы с каменным, непроницаемым лицом. Он видел, что эти воины, эти последние сыны пустыни, не сдадутся добровольно – их придётся брать силой, вырывать из жизни, как гнилой зуб.

Всё произошло в одно единственное, выхваченное из времени мгновение. Пока внимание Шамана, острое и всевидящее, было на миг отвлечено исчезающим вдали всадником, один из последних кхаджитов – высокий, худой воин с лицом, скрытым в глубокой тени капюшона – сделал резкое, почти незаметное движение, подняв короткий, изогнутый лук. Почти беззвучно раздался лёгкий щелчок тетивы. Стрела с узким, гранёным наконечником пронеслась сквозь строй, проскользнув в узком, случайном промежутке между двумя могучими ограми. Она была направлена прямо в висок Железного Шамана, стоявшего к кхаджитам вполоборота.

В этот самый миг Горрук, находившийся рядом с Шаманом, словно ведомый незримой рукой самой судьбы, сделал один короткий, неуверенный шаг вперёд, оказавшись на роковой линии выстрела. Острый наконечник с глухим, костяным стуком вошёл ему в затылок, пробив черепную кость, как скорлупу ореха. Древко с лёгким, отвратительным хряском прошло навылет, выйдя прямо из глазницы его единственного уцелевшего глаза. Горрук рухнул на колени, его тело мгновенно обмякло и медленно, тяжело опрокинулось на песок, взметнув облачко пыли. В его единственном, широко распахнутом глазе не осталось ничего – ни тени боли, ни сожаления, ни даже удивления. Лишь пустота, глубокая и бездонная, как сама смерть. Последним поступком старого, измученного воина стала не яростная атака и не бегство. Это была тихая, отчаянная попытка искупления, оплаченная той самой единственной ценой, которую он так долго и безуспешно искал, – собственной жизнью. Теперь его позор был навеки смыт этой тёмной, хлещущей из раны кровью.

Шаман не дрогнул. Не было в его прямой, негнущейся позе ни малейшего намёка на испуг или даже на удивление, когда стрела со свистом вонзилась в затылок Горрука. Лишь лёгкий, едва заметный поворот головы – расчётливый, холодный, как взгляд змеи – отметил произошедшее.

Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по бездыханному телу павшего орка, ненадолго задержавшись на торчащем из пустой глазницы обломке древка. В этих глазах, похожих на догорающие угли, не вспыхнуло ни яростного гнева, ни молчаливой признательности. Лишь холодное, почти отстранённое признание свершившегося факта, как учёный, наблюдающий за результатом предсказанного опыта.

Он видел не самопожертвование, не искупление падшего воина. Он видел лишь логичное, предопределённое завершение пути того, чья судьба была решена и подписана в тот самый миг, когда он вернулся из зыбучей пустоши, неся на плечах своё неизгладимое позорное клеймо. Смерть Горрука была не подвигом, а неизбежностью – последним, закономерным актом в тщательно спланированной и разыгранной драме, единственным режиссёром и зрителем которой был сам Шаман.

Прах к праху. Позор к забвению. Всё шло неумолимо и точно согласно его непоколебимой воле.

Повернувшись к оставшимся в живых кхаджитам, чьи согнутые спины и опущенные клинки были подобны надломленным тростникам на ветру, Шаман произнёс всего два слова, тихие, но отчеканенные, как монета, и в них заключалась вся бездна произошедшего:

– Довольно.

Обессиленные кхаджиты, окружённые со всех сторон стеной из оркских щитов и огрских плеч, стояли в полном, гнетущем молчании, нарушаемом лишь их собственным прерывистым дыханием. Их саблезубы, могучие тела которых были покрыты множеством тёмных, сочащихся ран, продолжали глухо, предсмертно рычать, но их вздыбленная, свалявшаяся от крови шерсть медленно, будто с неохотой, опадала. Один из зверей, самый молодой и неистовый, сделал последнюю, отчаянную попытку броситься вперёд, но получил сокрушительный, тупой удар огрским молотом по голове – удар, рассчитанный не на смерть, но на усмирение, достаточно жёсткий, чтобы выбить из него в одно мгновение всю его дикую ярость, и зверь с подавленным стоном рухнул на бок.