Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 51)

Воздух над полем боя гудел, словно гигантский, разоренный улей, наполненный оглушительной какофонией звуков, каждый из которых говорил о страдании и кончине: булькающие хрипы умирающих, гортанные, яростные боевые кличи орков, тонкий, свистящий звук рассекаемого воздуха лезвиями кхаджитов, глубокий, потрясающий землю рёв саблезубов и глухие, металлические удары оружия о доспехи, напоминающие удары молота по наковальне.

Песок под ногами, пропитанный кровью и внутренностями, превратился в липкую, багровую грязь, в которой увязали сапоги и скользили лапы. Над всем этим витал тяжёлый, тошнотворный запах – неумолимая смесь медного привкуса крови, сладковатого, гниющего духа разорванных внутренностей, едкого запаха пота и удушающей пыли, поднятой тысячами ног в этом адском танце.

Повсюду, насколько хватало глаз, кипели ожесточённые схватки, каждая – отдельная драма жизни и смерти. Два орка, стоя спиной к спине, отбивались от трёх кхаджитов, их тяжёлые топоры и деревянные щиты ловко, с глухим стуком, парировали удары изогнутых, блестящих клинков. Молодой варг, улучив момент, вцепился в горло саблезуба, но тот, издыхая, в последнем усилии успел распороть ему когтями брюхо. Из зияющей раны вывалились сизые кишки, и зверь, обезумев от невыносимой боли, пополз прочь, оставляя за собой скользкий, кровавый след.

Кхаджиты, словно тени, скользили между сражающимися гигантами, их движения, отточенные годами тренировок в безмолвных песках, были доведены до смертоносного совершенства – каждый удар находил свою цель, каждый парируемый выпад тут же сменялся новым, более изощрённым и точным.

Шаман стоял на своем возвышении недвижно, словно каменный идол, взирающий на бушующее у его ног море битвы. Его жезл с багровым кристаллом мерно пульсировал в такт его собственному сердцу, отбивая неумолимый ритм этого кровавого действа. В его глазах, холодных и проницательных, как зимнее небо, не было ни тени сомнения или человеческого волнения – лишь ледяная, безразличная уверенность в предопределённом свыше исходе.

Он видел, как падают его воины, как слепая ярость орков разбивается о хладнокровное, бездушное мастерство кхаджитов. Видел, как исполины-огры, усеянные десятками ран, подобные горам, продолжают сражаться, пока не рухнут под невыносимым весом собственных израненных тел. Наблюдал, как варги, обезумев от боли, мечутся по полю, сея хаос и среди своих, и среди чужих, стирая последние черты между порядком и хаосом.

Но сквозь этот хаос, как сквозь дымку, он видел нечто большее, видимое лишь ему. Видел, как численное превосходство его армии начинает медленно, но неумолимо, как жернова, давить на изящные, но хрупкие построения кхаджитов. Видел, как саблезубы, могучие, но не бессмертные, один за другим, с тяжёлым стоном, падают под сосредоточенными, методичными ударами орков и огров.

Он знал – цена этой победы будет достойна лишь богов, жаждущих жертв. Половина его войска, а может, и больше, останется лежать на этом проклятом, пропитанном кровью песке. Но он был готов заплатить эту цену без сожаления. Исход был предрешён с того самого момента, как его жезл вспыхнул алым огнём, давая сигнал к атаке. Пустынные воины сражались с отчаянной яростью загнанных зверей, но против железной, нечеловеческой воли Шамана и неиссякаемого, как песок в пустыне, потока его армии у них не было ни единого шанса.

Его тонкие губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка – не радости, но холодного удовлетворения от свершающегося предначертания. Битва могла бушевать ещё несколько часов, наполненных страхом и болью, но её итог был уже предрешён в его безмятежном и безжалостном разуме.

Битва не утихала ни на мгновение, достигнув нового, яростного накала, когда луна поднялась высоко в небо, омывая поле боя своим холодным, безразличным светом. При её призрачном сиянии разворачивалась поистине апокалиптическая картина. Сотни тел уже усеивали песок, образуя немые, тёмные холмы, но тысячи других всё ещё сражались с остервенением, которое могла породить только смертельная схватка, где каждый миг есть дар и проклятие.

Горрук стоял в стороне, и его могучая грусть, тяжелее любых доспехов, сковывала его движения. Он видел, как саблезуб, могучий как скала, собрался с силами для прыжка на огра – но исполин, предугадав движение, встретил его размашистым, сокрушительным ударом своей огромной секиры. Лезвие с глухим, влажным стуком вонзилось в зверя, отбросив тушу на несколько шагов прочь. Саблезуб, издав предсмертный, хриплый, полный недоумения вой, забился в последних судорогах, его лапы беспомощно скребли песок. Он видел, как огр, размахнувшись своим молотом, словно жнец косой, буквально сметал группу кхаджитов. От чудовищного удара, сравнимого с ударом тарана, их лёгкие тела отлетали в стороны с характерным сухим хрустом ломающихся костей. Те, кто не погиб мгновенно, оставались лежать, беспомощные и искалеченные, ожидая неизбежного конца в кровавой грязи.

Но он видел и другое, и эти картины врезались в его сознание острее и глубже. Видел, как трое кхаджитов, словно стая проворных, молчаливых ящериц, взбирались по могучей, покрытой шрамами спине огра, цепляясь за глубокие складки его серой кожи и прочные, пропитанные потом ремни доспехов. Добравшись до массивной головы, один из них, повиснув на одной руке, вонзил два коротких, как иглы, клинка исполину в толстую шею, отвлекая его яростный рёв, пока второй, найдя точку меж пластин, наносил единственный, сконцентрированный удар лезвием, острым как бритва, прямо в основание черепа. Огр замер, его яростный рёв оборвался на полуслове, и он рухнул с грохотом, подобным падению старого дуба, и песок просел, принимая его тело, и поднимая клубы пыли. И тут же эти же кхаджиты, не теряя темпа, словно капли ртути, спрыгнули с падающего тела и влились в свой бесконечный смертельный танец среди орков. Их движения были отточены до автоматизма, до инстинкта: лёгкий уворот от тяжёлого топора, скользящий, почти танцующий шаг в сторону, быстрый, точно укол клинка, удар в незащищённый доспехами бок. Горрук смотрел, как падают его сородичи – одни молча, с немым удивлением глядя на внезапно зияющую рану, из которой уходит жизнь, другие – с последними, хриплыми криками, пытаясь нанести ответный удар уже после того, как смерть проникла в их сердца.

Эта ночь растянулась в вечность для старого орка, став бесконечной пыткой. Каждый новый крик, каждый подавленный стон, каждый павший воин вонзались в его сердце острее и болезненнее любого клинка кхаджита. Он был жив, и в этом заключалась главная мука. Воздух, густой от запаха крови и пыли, всё ещё наполнял его лёгкие; его сердце продолжало биться в груди, ровно и неумолимо, словно насмехаясь над ним. Его правая рука, могучая и привыкшая сжимать рукоять топора до побеления костяшек, теперь бесцельно висела вдоль тела, тяжёлая и бесполезная. Левая, перебитая выше локтя, была туго замотана в грязные тряпки и лежала на перевязи, как чужое, мёртвое бревно. У него отобрали его секиру. Сам Шаман лишил его даже этой последней, малой милости – возможности умереть с топором в руке, сражаясь, как подобает воину, а не как скот на убой.

Вместо этого он был приговорён быть лишь наблюдателем. Вечным свидетелем. Живым памятником собственному позору, вынужденным смотреть, как другие, более достойные, проливают свою кровь там, где он когда-то проявил слабость, непростительную для воина.

Каждый взгляд орка, мельком брошенный в его сторону, был полон не сочувствия, а молчаливого, гнетущего презрения. «Вот он. Тот, кто выжил. Тот, кого пощадили, пока мы умираем». Горрук наблюдал за битвой рядом с шаманом, как ручной пёс на привязи, и с каждым новым мгновением его собственное бессилие становилось всё невыносимее, разъедая душу, как ржавчина.

Искупление, которого он так жаждал, было так близко – оно витало в самом воздухе, пропитанном болью и смертью. Оно было в этом бою, что кипел и ревел вокруг. Но оно оставалось недосягаемым, как мираж в знойной пустыне, ускользая прочь. Он был лишь тенью, призраком на пиру настоящих воинов, обречённым смотреть, но не участвовать, жить, когда другие умирали, и нести свой тяжкий позор дальше, каким бы ни был исход этой долгой, кровавой ночи.

К предрассветному часу, когда небо на востоке начало светлеть, картина на поле боя изменилась до неузнаваемости. Там, где ещё несколько часов назад стояла сплошная, готовая к бою стена кхаджитов в их стёганых халатах, теперь зияли рваные, кровавые пустоты. Их саблезубые спутники, прежде казавшиеся неудержимой силой самой природы, теперь отступали под непрерывными, как прилив, атаками, их мощные тела, покрытые множеством ран, двигались с заметной, тяжёлой скованностью, выдавая усталость и боль.

Армия Железного Шамана заплатила за это продвижение страшную, невосполнимую цену. От могучих огров, этих живых башен, осталось меньше двух третей – и те, кто устоял, были страшно изувечены, их доспехи превратились в бесформенные груды металла, а силы поддерживала лишь слепая, отчаянная ярость. Оркские ряды, прежде монолитные и грозные, теперь напоминали дырявое решето после бесчисленных, точных атак. Сотни варгов лежали на песке неподвижными грудами, образуя своеобразные, жуткие баррикады из плоти и костей.