Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 50)

И сквозь весь этот ад – свист, крики, запах крови и испражнений – возвышалась одна-единственная фигура. Шаман. Он стоял, недвижимый, как один из тех древних менгиров, что торчали на окраинах пустыни. Его лицо, испещрённое ритуальными шрамами и прожилками, не выражало ничего. Ни гнева, ни печали, ни нетерпения. Только холодную, почти отстранённую концентрацию. Он чувствовал каждую потерянную жизнь, как лёгкий, едва заметный щелчок в едином полотне своей воли. Но он также чувствовал и другое – едва уловимое изменение в ритме этого смертоносного дождя. Пауза между залпами, ранее отмеряемая с безжалостной регулярностью, теперь растянулась. Плотность стрел в третьем залпе была меньше, чем во втором, а в четвёртом – меньше, чем в третьем. Его разум, острый и проницательный, анализировал эти крошечные отклонения с точностью часового механизма. Он видел – нет, помнил, видел глазами Горрука, – как эти кочевники-кхаджиты скачут на своих проворных кошках, их колчаны легки, а запас стрел невелик, ибо их сила – в скорости и внезапном ударе, а не в затяжной перестрелке. Каждая выпущенная ими стрела была шагом к тому моменту, которого он ждал.

И когда наступила та самая, звенящая, неестественно долгая пауза, в которой был слышен лишь ветер да предсмертные хрипы, он понял – момент истины настал.

И тогда жезл Шамана вспыхнул. Не тревожным, а яростным, багровым светом, цветом запёкшейся крови и древнего гнева. Свет ударил по глазам, отбросил длинные, уродливые тени от камней и тел, озарил оскаленные яростью лица орков. И этот свет был не просто сигналом. Он был высвобождением. Высвобождением всей накопленной ярости, всего страха, всего отчаяния, которые копились все эти долгие, невыносимые минуты ожидания под смертоносным градом.

С рёвом, который родился в самой глубине их существ, рёвом, в котором смешалась боль, ненависть и слепая жажда жизни, вперёд ринулись огры. Эти живые горы мышц, костей и неукротимой ярости, до этого стоявшие как скалы, пришли в движение. Земля затряслась под их тяжёлыми, размеренными шагами, которые быстро перешли в бешеный бег. Их огромные, уродливые головы были втянуты в могучие плечи, а в руках, толщиной с молодое деревце, они сжимали свои чудовищные молоты и секиры. Они неслись вперёд, эта воплощённая разрушающая сила, и в их глазах горел тот самый кровавый огонь, что видел Шаман в очах пустынных хищников, – огонь абсолютной, лишённой всякой мысли, ярости. Они шли навстречу той стали и ярости, для встречи с которой и пришли, чтобы разбить их, смешать с пылью и песком, или пасть, наконец ощутив сладкую тяжесть вражеской плоти на своём клинке.

Вслед за ними, с короткими, гортанными, лишёнными всякой музыки кличами, двинулись орки. Их строй, до этого неподвижный и терпящий, как намокшая под дождем туша, теперь представлял собой стальной таран, отполированный ненавистью и направленный прямо в сердце вражеских сил. И в ту же секунду, будто адская печать была сорвана с ворот преисподней, воздух разорвал дикий, душераздирающий вой.

Но быстрее всех, быстрее самой мысли о смерти, были варги. Сворами, обезумевшими от запаха грядущей крови, эти серые твари рванули вперёд, обгоняя могучих, неповоротливых огров. В их глазах, лишённых всякой мысли, горел тот самый багровый, неестественный огонь, обещающий не просто смерть, но полное, тотальное уничтожение всему, что встанет на пути. Им навстречу, словно воплощенная тень исполинского кошмара, хлынули саблезубы. Они были огромны, их мощные тела, покрытые короткой, словно бархат, шерстью, двигались с грацией и силой, не уступающей их диким мелким сородичам, но умноженной в сто крат. Клыки, длиной в добрый клинок, холодные и отполированные, будто слоновая кость, сверкали в последних багровых лучах заката, готовые разрывать, кромсать, вспарывать плоть.

И за этой живой, дышащей стеной плоти и когтей, начали свой смертельный, почти ритуальный танец кхаджиты. Сотни и сотни молчаливых теней в стёганых халатах, пахнущих пылью и сушеными травами; их изогнутые, как серп луны, клинки сверкали, выписывая в спертом воздухе сложные, гипнотические узоры. Они двигались с неестественной, почти призрачной плавностью, их атаки были точными и выверенными, без суеты, без гнева, словно части одного великого и смертоносного механизма, созданного лишь для одного акта – прекращения жизни.

Столкновение двух армий было подобно сходу двух лавин в сердце гор; глухой, утробный удар, от которого содрогнулась сама земля, отозвался в костях и зубах всех присутствующих.

Первыми, подобно двум титанам из древних эпох, сошлись огры и саблезубы. Огрский молот, кусок грубо отесанного железа на толстой рукояти, обрушился на лоснящийся, могучий бок кошки, и резкий, сухой хруст ломающихся рёбер потонул в её яростном, полном боли и ярости рыке. В ответ лапа с когтями, будто отполированные стальные кинжалы, вспорола огру плечо до самой белой кости, рассекая мышцы и сухожилия, но он, не издав ни звука, лишь сильнее, с тупым упрямством, замахнулся для следующего удара, и капли его горячей крови брызнули в песок, как первые тяжёлые капли грозы.

Варги, пахнущие мокрой шерстью и злобой, врезались в строй кхаджитов, и воздух тут же наполнился кислым запахом рвущейся плоти и хруста ломаемых костей. Один зверь, прыгнув с гибкостью тени, вцепился в горло саблезуба, но тот, встряхнув огромной головой, отшвырнул его прочь, оставив на толстой шкуре глубокие, сочащиеся кровью полосы. Другой варг сумел повалить кошку на песок, и они покатились, вырывая друг у друга клоки мяса, их рыки, хриплые и дикие, сливались в единый ужасающий гул, звук борьбы за саму возможность дышать.

Орки сошлись с кхаджитами вплотную, и пространство между ними превратилось в кипящий, тесный котёл смерти, где каждый дюйм пространства оспаривался сталью и плотью.

Кривые клинки пустынных воинов с шипящим свистом, похожим на шёпот смерти, рассекали воздух, их движения были подобны ударам кобры – быстрые, точные, безжалостные. Они не рубили с размаху, а наносили короткие, колющие удары, находя малейшие слабости в орочьих доспехах, щели между пластинами, уязвимые сгибы.

Огромный орк, лицо которого пересекал старый белесый шрам, безжалостно парировал атаку кхаджита, и его тяжёлый топор с глухим, влажным стуком вонзился в плечо противника. Кость хрустнула, как сухая ветка, и из раны, пахнущей железом и смертью, брызнула тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Но прежде, чем орк, с трудом переводя дыхание, успел выдернуть клинок, второй кхаджит, двигаясь абсолютно бесшумно, словно призрак, подскочил сбоку. Его лезвие блеснуло холодной сталью, и острое лезвие прочертило быструю, точную линию под коленом орка.

Раздался отчаянный, гортанный крик, полный не столько боли, сколько осознания неминуемого конца. Нога воина подкосилась, не в силах более держать его массивное, неповоротливое тело. Он рухнул на песок, горячий и колкий, лицо его исказилось гримасой боли и немой ярости. Его пальцы, толстые и неуклюжие, впились в рану, пытаясь остановить хлещущую, липкую кровь, но он всё ещё пытался подняться на уцелевшей ноге, хрипло, с надрывом выкрикивая проклятия на своем грубом наречии.

Тень, холодная и безмолвная, накрыла его. Тот самый кхаджит, которого он ранил, держась за своё искалеченное плечо, теперь стоял над ним. Без малейшего изменения в позе, без намёка на эмоции в глазах-щелочках, пустынный воин, собрав последние силы, опустил свой клинок. Сталь вошла в шею орка чуть ниже края шлема с мягким, влажным, окончательным звуком. Крик оборвался, сменившись булькающим, захлебывающимся хрипом. Тело дёрнулось в последней, бессмысленной судороге и замерло, медленно растекаясь по песку тёмным, впитывающимся пятном.

Этот смертельный танец, великий и ужасный, повторялся повсюду, каждый миг рождая новые картины жестокости и немого мужества. Огр, могучий исполин, чье тело было усеяно десятками кровоточащих ран – глубоких порезов от клинков и рваных следов от когтей, – продолжал яростно, почти машинально крушить всё вокруг своим массивным, залитым кровью молотом. Каждый взмах оружия сопровождался хрустом костей и приглушёнными, обрывающимися воплями, но его силы, могучие, но не бесконечные, были на исходе. Дыхание его стало хриплым и прерывистым. Внезапно из клубов пыли и едкого дыма, словно сама смерть, вынырнул саблезуб, его глаза пылали хищным, неутолимым огнём. Мощным, отчаянным прыжком он вцепился в горло исполина, острые, как кинжалы, клыки с глухим хрустом пронзили толстую, как бычья, кожу. Огр, издав предсмертный, хриплый стон, полный удивления и покорности, медленно, словно мощное дерево, рухнул, увлекая за собой в объятия смерти и своего убийцу. И в наступившей на мгновение тишине был слышен лишь шелест песка, засыпающего их общую могилу.

Безымянный орк, что потерял руку по самый локоть, судорожно прижимал истекающую кровью культю к своей потрескавшейся кирасе. Его пальцы, липкие от запёкшейся крови, впивались в окровавленную кожу, пытаясь заглушить пульсирующую, огненную боль, что пожирала его изнутри. Лицо его, покрытое слоем пыли и едкого пота, было искажено гримасой, в которой физическое страдание боролось с глухой, животной яростью. Он неуверенно отступал, спотыкаясь о мягкие, бездыханные тела павших товарищей и о твердые, перекошенные останки врагов; его поврежденная броня гремела и скрежетала при каждом неловком движении, словно погребальный звон по его боевой мощи. Рядом, в облаке пыли и боли, метался ослепший варг. Его могучий бок был распорот до ребер, обнажая багровую плоть, а из пустой, залитой сукровицей глазницы сочилась густая жидкость. Зверь, ведомый лишь инстинктом и агонией, в слепой ярости бросался на всё движущееся вокруг, не разбирая своих и чужих; его прерывистый, хриплый рык смешивался с предсмертными хрипами тех, кого он ранил в своем последнем безумии.