Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 49)

Лишь огры, эти непоколебимые исполины, казались практически невосприимчивыми к иссушающему зною. Они продолжали тянуть свои тяжеленные, скрипящие телеги с прежней, неослабевающей силой, их мощные, бугристые мускулы плавно перекатывались под толстой, как дубленая кожа, шкурой. Лишь изредка, с каменным спокойствием, они подносили к своим огромным, потрескавшимся губам громадные бурдюки, делая по несколько скупых, размеренных глотков, в то время как орки позади них уже вовсю опустошали свои вторые, а то и третьи фляги, проливая драгоценную влагу на раскаленный песок.

Шаман, наблюдая за этой картиной с высоты своего варга, прекрасно понимал – впереди их ждёт суровое испытание, которое потребует от каждого воина всех его сил, и нельзя, непозволительно повторять опрометчивых ошибок прошлого, стоивших жизни целому отряду.

Горрук двигался в полном, гнетущем молчании, и его сгорбленная фигура была воплощением подавленного, растоптанного достоинства. Лишь изредка он прерывал это тяжёлое, многословное безмолвие, чтобы коротким, отрывистым жестом своей уцелевшей правой руки указать на какое-нибудь приметное место у самой тропы – на высохшее, скрюченное дерево-скелет, на одинокий, тёмный камень, на особенную, неприметную кочку, под которой оставались навеки лежать тела тех орков, что не сумели добраться обратно до цитадели после той роковой стычки. Он не произносил ни единого слова, не искал пустых оправданий и не делился своей неизбывной скорбью. Его упрямое, горькое молчание было красноречивее любых громких речей. Каждый такой немой жест был горькой вехой на этом пути отчаяния, немым укором ему самому и безжалостным, наглядным напоминанием для тех, кто следовал за ним теперь, глядя на его спину.

И когда впереди, в колышущемся, обманчивом мареве, начинала угадываться знакомая, как кошмар, группа тёмных скал, он просто, без лишних движений, вытягивал руку вперёд, безмолвно указывая направление к тому самому Оазису Трёх Камней – месту, где его честь навеки осталась лежать в засохшей луже крови, и куда он теперь, как проклятый, вёл огромную армию своего вождя, чтобы либо искупить свой позор ценной добычей, либо обрести наконец вечный покой.

Под самый конец дня на горизонте, в багровых отсветах заката, показались те самые, знакомые до боли очертания трёх скал. По мере приближения открывалась во всей своей полноте жуткая, душераздирающая картина. Вода в оазисе была не просто мутной – она была густо-чёрной, неестественно тёмной, и не от падающих теней или водорослей, а от старой, запёкшейся и начавшей разлагаться крови, впитавшейся, казалось, в саму её суть. Берега, некогда покрытые редкой травой, теперь сплошь усеивали полуразложившиеся останки орков и их варгов, оставшиеся нетронутыми после той первой битвы.

Страшный, невыносимый смрад ударил в ноздри ещё за несколько сотен шагов – тяжёлый, сладковато-гнилостный запах разлагающейся плоти, смешанный с едким, знакомым железным душком крови. Тела, оставленные под палящим солнцем пустоши на протяжении многих дней, находились в ужасающем, неописуемом состоянии. Одни были просто обглоданы пустынными падальщиками до белесых костей, другие, успевшие скатиться в тень скал, неестественно раздулись и почернели, их кожа лопнула в нескольких местах, обнажая кишащее личинками нутро.

Здесь, в этом месте, не было и намека на жизнь. Только всепоглощающая смерть, тихое разложение и гнетущая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь монотонным, назойливым жужжанием жирных мух, тучами клубящихся над пиршеством.

Оазис Трёх Камней, эта гигантская, незахороненная братская могила, была именно тем местом, где Железный Шаман намеревался встретить своего скрытного врага. Он видел в этом выборе не только сухую стратегическую выгоду позиции, но и глубокий, мрачный символизм – здесь, в этих песках, где уже однажды пали его воины, они и их память должны были получить своё кровавое искупление.

– Зарыть павших! – раздался его приказ, резкий, властный и не терпящий возражений. – Предать их песку, каким бы скудным и негостеприимным он ни был. Не оставим кости наших кланов на растерзание солнцу и стервятникам.

Орки, преодолевая физическое отвращение и душевную боль, молча принялись за тяжёлую, отвратительную работу. Используя свои щиты как лопаты, голые руки и всё, что попадалось под руку, они стали рыть неглубокие, но широкие могилы в зыбучих, осыпающихся песках. В спертом воздухе стоял сплошной стон – и от боли в сердцах, и от физического усилия, смешанный с невыносимой, въедливой вонью разложения. Тела, частью обглоданные до неузнаваемости, частью раздувшиеся и почерневшие, с трудом, с хлюпающим звуком отделяли от песка, глубоко пропитанного чёрной, вязкой кровью.

Пока одни, стиснув зубы, хоронили своих бывших товарищей, другие, по краткому приказу Шамана, спешно и без суеты готовили позиции для круговой обороны. Огры, не обращая никакого внимания на смрад, с тупой решимостью вкапывали в песок свои массивные, обитые железом щиты, создавая импровизированный, но грозный частокол. Орки рассредоточивались среди невысоких дюн и у подножия скал, на ходу проверяя тетивы своих длинных луков и готовя под рукой большой запас стрел. Варги, почуяв знакомый запах смерти и напряжённость в воздухе, беспокойно переступали с лапы на лапу и глухо рычали, их глаза горели настороженной и яростной готовностью.

Сам Шаман стоял недвижимо на небольшом каменном возвышении, его взгляд, тяжёлый и пронзительный, казалось, пронзал насквозь дрожащее, обманчивое марево пустоши, выискивая в нем невидимого врага. Багровый кристалл на его жезле пульсировал ровным, мерцающим, словно бы живым светом, словно второе сердце, чутко ощущающее приближающуюся кровавую бурю. Во всей его прямой, несгибаемой позе не было ни тени сомнения или страха – лишь холодная, отточенная, как клинок, уверенность в своей силе и своей победе.

Так, пустынный ветер, горячий и сухой, словно дыхание самой смерти, завывал над сомкнутыми рядами орков, шевеля клочья грязных шерстяных плащей и заставляя мелкие камешки перекатываться по иссохшей, потрескавшейся земле. Воздух, густой от запаха пота, кожи и масла для доспехов, теперь наполнился новым, знакомым и оттого ещё более гнетущим ароматом – медным привкусом страха и резкой вонью испражнений тех, чьи кишки внезапно сжались от предчувствия. Он висел над армией, этот запах, не менее ощутимый, чем смрад от гниющих вод оазиса позади.

Орки, эти коренастые, могучие создания, чьи жизни до этого мига были чередой бесконечных походов, теперь стояли в неестественной, зловещей тишине. Они, чьи лица, испещрённые шрамами, подобными старым рунам, обычно искривлены были гримасой злобы или простодушной жестокости, теперь застыли. И в их широко распахнутых глазах, в которых тускло отражалось угасающее багровое небо, читалось не просто ожидание. Читалось понимание. Понимание того, что сейчас, в этой глухой, богом забытой пустыне, решатся их судьбы, и многие из них, возможно, уже в последний раз видят, как сумерки пожирают длинные, уродливые тени от скал.

И когда кристалл на жезле Шамана вспыхнул, его свет был не просто сигналом. Он был воплощённой волей, холодной и неумолимой, как лезвие топора. Он был молчаливым приказом, отозвавшимся в самой крови каждого орка, в каждом волокне их мускулов, напряжённых до дрожи. И этот приказ был прост: жить или умереть, но сделать это сейчас.

Сначала стрелы прилетали редко, словно первые тяжёлые капли надвигающейся бури. Одно, потом другое древко с глухим стуком впивалось в дерево щитов или, что страшнее, с противным, влажным «чавком» находил мягкую плоть между пластинами доспехов. Но вот воздух вдруг загудел, наполнившись тысячью голосов смерти – тонким, пронзительным свистом, от которого кровь стыла в жилах. И этот свист обрушился вниз.

Первая туча стрел накрыла их, как саранча. Они впивались в сталь с шипящим шёпотом, словно змеи, находили щели, проникали сквозь кольчуги. Один из молодых орков в третьем ряду, тот, что только утром хвастался новым шрамом на щеке, вдруг ахнул, словно удивлённо, и рухнул на колени. Из его горла, чуть ниже забрала, торчал пучок крашеных перьев; он попытался схватиться за древко руками, в которых уже не было силы, и медленно повалился набок, в лужу собственной крови, ещё тёплой и дымящейся на горячем песке. Другой, старый орк с сединой на висках, получил стрелу прямо в глазную щель. Он не издал ни звука, просто его тело внезапно обмякло, стало грузом, который с грохотом уронил щит и оружие.

Варги, эти огромные волкоподобные звери, почуяв смерть и боль сородичей, взвизгивали, высоко и пронзительно, пытаясь выгрызть впившиеся в бока и крупы стрелы, лишь раскалывая древки и оставляя в ранах занозы. Их ярость, не находившая выхода, копилась, превращаясь в низкое, непрерывное рычание, что было слышно даже сквозь свист и стоны.

Второй залп был точнее первого. Он ложился на ряды с бездушной, математической аккуратностью. Стрелы будто бы сами искали свои цели: стык наплечника и кирасы, где кожаный ремешок уже истлел от пота и солнца; щель под мышкой, открывавшаяся, когда воин поднимал руку со щитом; незащищённая шея варга, втянутая в плечи от ярости. Лязг падающего оружия, тяжёлое, прерывистое дыхание раненых, хрипы тех, кого стрела настигла в лёгкое – всё это слилось в единый, жуткий хор, сопровождающий пиршество смерти.