Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 48)

Для тех варгов, что вернулись из оазиса с телами, усеянными тяжёлыми, зияющими ранами – глубокими, ровными порезами от клинков кхаджитов, рваными шрамами от когтей и клыков саблезубов – сам Железный Шаман распорядился отдать живых пленников, дабы его звери могли исцелить свои израненные тела и восстановить силы.

Орки-надзиратели тут же пригнали небольшую группу дрожащих от ужаса, полураздетых людей и грубой силой подтолкнули их к частоколу. Варги, учуяв близкую, живую добычу, разом подняли свои тяжёлые головы. В их потухших было от боли и усталости глазах вспыхнула знакомая, хищная, голодная искра. Первый из них, с глубоким рубцом поперёк всего крупа, неуклюже, припадая на лапу, приблизился к молодому, тщедушному пареньку, пытавшемуся отползти назад. Раздался короткий, полный абсолютного ужаса крик, когда зверь вонзил клыки в его плечо и резко, с силой дёрнул головой, начисто отрывая руку. Кость хрустнула, как сухая ветка. Варг, игнорируя предсмертные конвульсии умирающего, тут же принялся жадно пожирать окровавленную, ещё дымящуюся теплом плоть.

Другой пленник, мужчина постарше, с сединой в волосах, отчаянно попытался подняться и бежать. Но другой варг, с зияющей раной на боку, одним прыжком настиг его и вцепился зубами прямо в живот. Кишки, тёплые, скользкие и дымящиеся, тут же вывалились на утоптанную землю, а зверь, не обращая внимания на раздирающие душу крики пленника, принялся поедать разорванную плоть.

Самый израненный зверь, едва волочивший лапы, просто придавил свою жертву, хрупкую женщину, всей своей массой и начал медленно, с хрустом, отрывать куски мяса от ещё живого, бьющегося в агонии тела, глухо и непрерывно рыча – и от собственной боли, и от удовлетворения одновременно.

И по мере того, как варги поглощали живую, трепещущую плоть, их собственные страшные, зияющие раны, казалось, буквально на глазах начинали стягиваться, заполняясь новой, багровой тканью, раздробленные кости – срастаться. Жизненная сила возвращалась в их измождённые тела, мускулы вновь наливались силой, а в глазах, помимо сытости, разгоралась новая, знакомая, свирепая ярость, готовая обрушиться на любого врага.

Сборы в великой цитадели продолжались до самой глубокой ночи, наполненные ликующими, хриплыми криками орков и огров, предвкушавших скорую, желанную битву. Вокруг пылающих костров, отбрасывающих гигантские, пляшущие тени на стены, сквозь звон лязга оружия слышались громкие, полные хвастовства споры о предстоящем походе.

Воздух был густ, тяжёл и почти невыносим от едкой смеси запаха дыма, жареного на углях мяса и звериного пота тысяч существ. Но в стороне от всеобщего буйного веселья, в глубокой тени чёрной железной стены, в одиночестве сидел Горрук. Он сгорбился, как подкошенный колос, и его мощное, испещренное тело, израненное, всё ещё кровоточащее, покрытое шрамами многих битв, казалось, страдало не столько от физических ран, сколько от невыносимой тяжести позора, под которой оно съёжилось. Он кожей чувствовал на себе чужие взгляды – тяжёлые, колючие, полные немого, но яростного презрения. Молодые орки, едва успевшие получить свои первые боевые шрамы, смотрели на него с откровенным, ничем не прикрытым пренебрежением, словно на падаль. Опытные орки, с которыми он бок о бок прошел десятки сражений, совершил не один кровавый набег, теперь отводили глаза, сплевывая в его сторону. Он был стар. Он прошёл через многие степные сражения, его боевое мастерство не раз решало исходы жестоких схваток. Он помнил каждую свою славную победу, каждый знак уважения соплеменников, каждый шрам, оставленный ему на память. И теперь, в самом конце своего долгого пути, он оказался навеки обесчещен, низвергнут в самую грязь. Позор съедал его изнутри, медленно и неумолимо, как червь, точащий изнутри некогда спелый и крепкий плод. Он сидел, сжимая в руке свою секиру, недостойный больше идти в рядах своих соплеменников, и ощущая как стыдливая дрожь проходит по его огромному телу. Он должен был найти способ, любой ценой, восстановить свою растоптанную честь. Не просто умереть в бою, бросившись в гущу сечи – этого было теперь мало, это было бы бегством. Ему нужно было искупить свою вину таким подвигом, такой жертвой, чтобы его имя снова произносили с уважением, а не с насмешкой. Он медленно поднял свою седую голову и уставился воспаленным взглядом в сторону безжизненной пустоши, туда, где в знойном мареве лежал тот самый Оазис Трёх Камней. Там, в песках, обильно политых кровью его сородичей, он должен был найти своё единственное возможное искупление или вечный покой.

На рассвете, когда небо на востоке только начало светлеть, пронзительный, режущий слух звук боевого рога разорвал утреннюю, предрассветную тишину. Медленно, с оглушительным скрежетом ржавых петель, раскрылись массивные, обитые железом ворота Железного Чрева, выпуская на волю огромную, мрачную армию. Тысячи орков, закалённых в бесчисленных битвах, один за другим выезжали на своих свирепых варгах. Ни одного молодого, необстрелянного воина среди них не было – только седовласые, покрытые шрамами бойцы, чьи тела были живыми картами прошлых сражений, а глаза, выцветшие от времени, хранили холодную, безрадостную мудрость и знание смерти.

Земля содрогалась и гудела под тяжёлой, мерной поступью десятков огров, с трудом тащивших за собой громадные, скрипящие телеги с припасами. Деревянные оси стонали и трещали под невыносимой тяжестью дубовых бочек с водой и громадных мешков с запасами провизии. Каждый огр, помимо этого, нёс на своем могучем плече собственное огромное, страшное оружие – двуручные молоты и секиры, способные в одиночку крушить каменные стены.

Впереди всех, гордо восседая на исполинском варге, выделялась мрачная, неумолимая фигура Железного Шамана. Его жезл с пульсирующим багровым кристаллом мерно отсчитывал такт, словно второе, адское сердце всей этой движущейся армии. Рядом с ним на старом, израненном варге понуро плелся Горрук. Его позор был виден всем без слов – он ехал почти у самых ног предводителя, но не как равный военачальник, а как живой проводник и одновременно – вечное, живое напоминание о страшной цене любого поражения.

Он молча, одним лишь движением руки, указывал путь на юго-восток, туда, где в колышущемся знойном мареве пустоши лежал тот самый Оазис Трёх Камней – место его величайшего позора и, быть может, его грядущего окончательного искупления.

Изнурительные дни орда медленно двигалась через бескрайние, выжженные степи, где лишь одинокий ветер гудел в сухой, побуревшей траве, нарушая давящую, звенящую тишину. Затем было медленное, крайне осторожное продвижение через топкие, гибельные болота, где чёрная, маслянистая вода чавкала и хлюпала под широкими лапами варгов, а тяжёлые телеги с провизией с великим трудом, буквально на руках, пробивались через вязкую, засасывающую трясину.

Вся колонна растянулась на многие мили, вынужденная постоянно останавливаться и разбивать временные, хорошо укрепленные лагеря, чтобы дождаться самых отставших. Армия – не скоростной разведывательный отряд, не могла позволить себе рисковать, рассыпаясь на марше и становясь лёгкой добычей для возможных, невидимых налетчиков. Но никаких налетчиков, что было странно, не было. Пустошь молчала, затаившись. Ни криков хищных птиц в небе, ни шелеста ящериц в редкой траве – словно сама жизнь, испуганная, покинула эти земли, оставив после себя лишь выжженную солнцем и страхом тишину.

И, точно так, как Шаман видел когда-то в памяти Горрука, перед ними возникла та самая, резкая и неестественная граница. Словно невидимый исполинский пастух провел гигантским посохом черту, навеки отделяющую болота от пустоши. Здесь знакомая степь резко обрывалась, уступая место той самой, бескрайней равнине из сплошного раскалённого камня, плоской, безжизненной и безжалостной, уходящей к самому дрожащему горизонту, где небо пожирало землю в серебристом хаосе.

Такой неторопливый, расчетливый переход позволял оркам и их варгам постепенно, не спеша, сохранять и накапливать силы. Железный Шаман прекрасно понимал – его огромное войско должно подойти к месту возможной битвы свежим, отдохнувшим и готовым к долгому, изматывающему бою. Каждая такая остановка, каждые разбитые лагеря были не признаком слабости, а частью большого, тщательно продуманного плана.

Но когда вся армада наконец ступила на раскалённые, пышущие жаром камни пустоши, всё разом изменилось. Невыносимая, физически ощутимая жара обрушилась на них словно удар тарана. Воздух заколебался и заплыл над каменной плитой, искажая и размывая очертания далеких скал. Солнце висело в выцветшем, белесом небе одним ослепляющим, немигающим диском, выжигающим всё вокруг.

Орки, привыкшие к суровым, но иным условиям, сразу же начали щедро, бездумно расходовать драгоценную воду из своих бурдюков, пополняя их из громоздких бочек. Они пили жадно, большими, жадными глотками, обливали водой головы и шеи, пытаясь спастись от всепроникающего зноя. Варги, обычно невероятно выносливые, тяжело, прерывисто дышали, высунув свои длинные, распухшие языки. Их густая шерсть быстро пропиталась едким потом и липкой пылью, превращаясь в сплошные, колючие колтуны.