Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 47)

Он медленно, с видом верховного судьи, прошёл вдоль нестройного строя выживших, его тяжёлый, всевидящий взгляд скользил по их измождённым, испачканным грязью и кровью лицам, впитывая, как губка, каждую деталь их физического и душевного унижения.

– Вы пили из того оазиса? – его голос внезапно зазвенел, заострился, как только что обнажённая сталь, – Воды хватило, чтобы утолить вашу телесную жажду, но не хватило, чтобы смыть с вас эту вонь позора?

Он остановился прямо перед самым молодым орком, чьё не успевшее покрыться шрамами лицо было искажено сейчас не столько физической болью, сколько всепоглощающим, животным стыдом.

– Твои шрамы, – произнес Шаман, и его голос был холоден, как сталь в зимнюю ночь, – должны были говорить о доблести, о битвах, где ты стоял насмерть. Теперь они будут говорить лишь о бесчестии. – Шаман медленно провёл закованной в железо рукой по воздуху перед самым лицом молодого орка, словно нанося невидимую метку. – Сородичи будут указывать на тебя пальцами и шептаться у костров: "Вот тот, кто предпочёл глоток позорного воздуха – вечной чести".

Резко повернувшись ко всем собравшимся, ко всей этой жалкой горстке выживших, Шаман извергнул слова, которые прозвучали не как речь, а как нерушимый приговор, высеченный на скрижалях:

– Смерть в битве – это единственное благословение наших свирепых богов! Бегство с поля брани – вечное поругание над всеми законами предков!

Он взмахнул своей тяжёлой рукой, и по этому безмолвному сигналу из сгустившейся темноты за его спиной вышли два огромных, покрытых шрамами орка.

– Закон наш древнее этих самых гор, – голос Шамана внезапно стал мерным, глухим и монотонным, как заупокойная молитва, читаемая над свежей могилой.

– Орк, переживший бесчестье, познавший вкус позора, не может и не должен оставаться среди живых. – Он сделал искусственную паузу, и в наступившей тишине прозвучало следующее: – …но на сей раз я буду милостив.

Эти неожиданные слова повисли в спертом воздухе, густом от всеобщего страха и отчаяния. Шаман медленно обвёл своим тяжёлым взглядом стоявших перед ним орков, видя, как в их потухших глазах мелькает слабый, призрачный огонек надежды, подобный огоньку свечи на сквозняке.

– Я подарю вам быструю, чистую смерть. Не на позорных виселицах для воров, не на жертвенном алтаре для трусов. Вы падёте от острого оружия, как и подобает воинам, пусть и опозоренным. Это… моя последняя милость к вам.

Он сделал ещё одну паузу, давая каждому из них в полной мере осознать всю тяжесть и неотвратимость этих слов. Шаман отступил на шаг назад, давая место подошедшим оркам. Те двинулись вперёд, их тяжёлые топоры тускло сверкали в неровном свете факелов.

– Примите свой конец с достоинством, на какое ещё способны. Пусть ваша смерть станет суровым уроком для всех, кто посмеет впредь вернуться в крепость с позором, а не со славой.

Первого орка – того самого молодого воина с пустыми, ничего не выражающими глазами – молча подвели к гладкому каменному алтарю. Быстрое, отточенное движение тяжёлого топора – и тело, вздрогнув, медленно, как мешок с костями, сползло на залитые кровью камни.

– Нет, я должен быть первым! – попытался выкрикнуть Горрук, но стоявшие рядом орки грубо, с силой зажали ему рукой рот, заглушив его желание смыть свой позор.

– Ты будешь смотреть! – прорычал Шаман, и его голос прокатился над площадью, как удар хлыста. – Ты увидишь и почувствуешь всей своей душой цену бесчестья!

Вторым подвели старого окровавленного орка. Он, что удивительно, сам подошёл к алтарю, гордо выпрямив свою израненную спину.

– Моя жизнь принадлежала клану. Моя смерть теперь принадлежит богам, – прошептал он хрипло перед тем, как оружие палача сверкнуло в отблесках огня, положив конец его жизни.

Один за другим, как немые тени, выжившие подходили к холодному каменному алтарю. Никто не сопротивлялся, не рвался прочь – древний, суровый ритуал искупления был впитан ими с первым ветром в степях, с первыми обычаями у костра. Каждый из них понимал до самого дна своей израненной души: честная, быстрая смерть перед лицом сородичей теперь куда лучше, чем долгая жизнь, отмеченная несмываемым клеймом позора.

Когда последнее бездыханное тело опустили в разожжённый погребальный костёр, и пламя с жадным треском принялось пожирать плоть, Шаман медленно повернулся к Горруку. Отблески пляшущего пламени прыгали в его глазах, делая и без того пронзительный взгляд ещё более пронзительным и бездонным.

– Ты… останешься жив, – прозвучало это не как дар, а как самый страшный приговор. – Но не как воин. Не как орк. Отныне ты будешь проводником. Будешь тем, кто будет вести новых, необстрелянных воинов к их первому настоящему сражению, без устали напоминая им об истинной цене поражения.

Шаман сделал театральную паузу, давая этим страшным словам проникнуть в самое сердце старого орка, в каждую его клетку.

– Ты станешь живым, дышащим свидетельством бесчестья. Ходячим клеймом позора, что будет безмолвно указывать путь к единственно возможному искуплению. Каждый твой вздох отныне – вечное напоминание о законе, который нельзя преступить, не заплатив самую высокую цену.

Шаман приблизился к пожирающему тела костру, и его исполинская фигура, озаренная снизу яростным пламенем, казалась ещё больше, почти демонической. Отблески огня дико танцевали на его неподвижном лице, а едкий дым окутывал его словно саван, сотканный из тлена и пепла.

– Мы найдём логово этих кошачьих тварей, этих кхаджитов, – его голос внезапно загремел, заглушая даже треск пожирающего плоть пламени. – Но мы не предадим огню их тела, как они того заслуживают. Мы не позволим их душам обрести вечный покой в песках. Мы заберем их души!

Глаза Шамана вспыхнули изнутри тем самым багровым светом, что был страшнее любого огня, и в них плясали не только отражения костра, но и нечто большее – древняя, ненасытная, всепоглощающая жажда, подобная пустоте между звёздами.

– Их души, – провозгласил Шаман, и в его голосе звенела та же ненасытность, что и в багровом свете кристалла, – полны звериной, первобытной хитрости, а их гибкие тела обладают ловкостью самого пустынного ветра. Мой жезл жаждет их сущности! Мы поглотим их силу, вольем её в наши жилы! Их скорость станет нашей скоростью! Их природное коварство – нашим самым острым оружием!

Резко обернувшись к уцелевшим воинам, ко всей своей чёрной орде, Шаман изрёк слова, что прозвучали не как обещание, а как железный боевой клич, от которого содрогнулся воздух:

– Завтра с первым проблеском солнца мы выступаем! И мы не вернёмся, не сложим оружия, пока не приведём живых кхаджитов к подножию алтаря!

Горрук, всё ещё стоя на коленях в пыли, неподвижно смотрел на поглощающее тела его товарищей погребальное пламя. Он чувствовал, как жар костра обжигает его лицо, и в этот миг желал лишь одного, самой простой вещи – чтобы следующей, отданной огню, была его собственная плоть, дабы очиститься от невыносимого позора. Но ему, самому главному виновнику, было отказано даже в этой милости. Он оставался жив, дышал, тогда как его честь, его воинская слава навеки осталась лежать в виде окровавленных тел у мутных вод Оазиса Трёх Камней. И теперь ему, живому упреку, предстояло вести новых воинов к месту своего собственного бесчестья, став навеки ходячим, вечным напоминанием о страшной цене любого поражения.

До самых глубоких сумерек Железное Чрево жило и дышало в одном, лихорадочном ритме всеобщей подготовки, и каждый его обитатель, от мала до велика, знал своё дело и выполнял его без суеты. Воздух, густой от едкого дыма кузниц и едкого запаха пота, звенел и гудел под бесчисленными ударами молотов о наковальни – кузнецы, не разгибая своих закопченных спин, с монотонной точностью ковали новые клинки и латали старые, пробитые доспехи, их лица, чёрные от копоти, были серьезны и непроницаемы, а движения отточены долгой, однообразной практикой. Орки сновали между дымящимися кузницами и тёмными складами, как муравьи, их взгляды были сосредоточенны и суровы, а шаги быстры и точны; они молча, кивком, принимали из рук кузнеца готовое оружие и тут же уносили его прочь, не тратя ни единого слова на пустые разговоры.

В стороне, у своих высоких, сколоченных из грубых бревен бараков, огры расположились с видом мрачным, тяжёлым и полным мстительной решимости. Они методично, с присущей им медлительной тщательностью, точили гигантские лезвия своих двуручных секир. Сталь с глухим, скрежещущим звуком скользила по шершавым точильным камням, рассекая вокруг снопы короткоживущих оранжевых искр, которые на мгновение вспыхивали в сгущающихся сумерках, словно светлячки. Их гортанные, отрывистые переклички, низкие и хриплые, сливались в сплошной, идущий из-под земли гул, наполненный звериным нетерпением и сдерживаемой яростью, готовой вырваться наружу при первом же сигнале к бою. Некоторые из них, самые сильные, перекатывали огромные, дубовые бочки, наполненные мутной, пахнущей тиной водой, и с глухим стуком грузили их на громоздкие, скрипящие телеги, которые юркие гоблины уже вовсю снаряжали для долгого пути в пустоши.

Среди общего хаотичного шума подготовки царила особая, дикая и первобытная атмосфера, окруженная частоколами с огромными волчьими головами. Находясь в своих просторных ямах, звери жадно, с рычанием, пожирали разложенную перед ними свежую плоть – останки недавних ритуальных жертв и тех несчастных пленников, умерших в клетках, так и не дождавшись участи быть поглощёнными кровавым кристаллом. Они разрывали мясо своими мощными, загнутыми клыками, их глотки издавали низкое, довольное урчание, а жёлтые глаза по мере насыщения начинали светиться всё более ярким и зловещим, поистине адским звериным светом.