Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 46)

Старого орка с перебитой ключицей два кхаджита взяли в клещи. Пока один отвлекал его замысловатыми движениями своего клинка, вынуждая поднять топор для защиты, второй поднырнул под его руку и одним резким движением вспорол ему живот от самого паха до грудины. Орк рухнул на колени, безуспешно пытаясь обеими руками удержать вываливающиеся на песок внутренности, пока первый кхаджит не отсек ему голову одним четким ударом.

Молодой варг, ослепший от стрелы, торчащей в глазу, в панике метался по кругу, натыкаясь на груды трупов. Пятнистая кошка, выждав момент, прыгнула и вцепилась ему в горло, своими клыками перекусив гортань. Зверь захлебнулся собственной кровью, и ещё долго, слабо и жалко, бился в предсмертных судорогах, пока окончательно не затих, уткнувшись мордой в липкую лужу грязи.

Орк с перебитой ногой пытался отползти под прикрытие дюн, но очередная стрела с дюн пронзила его шею насквозь. Он умер мгновенно, уткнувшись лицом в горячий песок, а тёплая, кровь медленно, не спеша, пропитывала песок под ним.

Кхаджиты больше не скрывались – они спокойно, не торопясь, ходили среди умирающих и раненых, методично добивая их короткими, точными ударами в затылок или прямо в сердце. Их движения были отработаны до автоматизма, лишены всякой злобы, всякой ярости – это была просто смертоносная, будничная работа, которую нужно выполнить до конца.

Горрук и горстка самых стойких, израненных орков продолжали отчаянно сопротивляться, отбиваясь спинами друг к другу, образуя последний живой круг. Но с каждым новым мгновением, с каждым павшим товарищем, этот круг неумолимо редел. Раненый варг, получивший ранее резанный удар в бок, с последним, хриплым рыком вцепился в горло нападавшей саблезубой кошке, но тут же был сражен двумя стрелами, вонзившимися ему в шею.

Когда рухнул, захлебнувшись кровью, последний орк, кхаджиты, не издав ни единого звука, не спеша стали отступать вглубь пустыни. Их силуэты начали таять в сгущающихся вечерних сумерках, как призраки, растворяясь в дрожащем, серебристом мареве пустоши, пока не исчезли совсем.

Горрук очнулся лишь тогда, когда солнце уже касалось багровым краем далекого горизонта. В его ушах стояла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими, булькающими предсмертными хрипами. Раненый варг неподалеку отчаянно, но тщетно пытался подняться на перебитых передних лапах, его задние конечности беспомощно волочились по песку, оставляя за собой два кровавых следа. В нескольких шагах молодой орк, с развороченным боком, слабо, почти незаметно, шевелил пальцами, пытаясь подползти к воде, превратившейся в отвратительную багровую жижу.

Пустошь медленно, неотвратимо поглощала последние, слабые признаки жизни, а над оазисом сгущались синие сумерки, неся с собой ночную прохладу, которая уже никому не могла принести желанного облегчения.

Горрук, с глубокой, зияющей раной в боку и разрубленной до самой кости левой рукой, медленно, превозмогая невыносимую боль, передвигался по усыпанному телами полю боя. И каждый его шаг давался с огромным трудом, но он упрямо, с собачьей преданностью, осматривал каждое тело, вглядываясь в застывшие, искаженные мукой лица павших товарищей.

Сквозь туман собственной боли он находил ещё живых, но обреченных – того самого молодого орка с развороченной грудной клеткой, что хрипел, захлебываясь собственной кровью; варга с перекушенным горлом, судорожно и жутко бьющегося в последней агонии. Своей секирой, подобранной рядом с окровавленного песка, он проделывал свою тяжёлую, последнюю работу – прекращал невыносимые страдания тех, кому уже ничто не могло помочь. Каждый такой удар отзывался глухой болью в его собственных ранах, но он продолжал своё печальное шествие, пока последний, жалобный стон не затих в наступившей вечерней тишине.

Тех же немногих, кто ещё мог кое-как держаться на ногах, а таких, после его осмотра, оказалось не более двадцати, – орка с отрубленной кистью, варга с глубокой, но не смертельной раной в плече – Горрук поднимал, поддерживая, помогая им встать. Они, пошатываясь, молча присоединялись к медленно растущей группе тех несчастных, кому предстоял долгий, мучительный и позорный путь назад, в ненавистное теперь Железное Чрево.

Кхаджиты, как и следовало ожидать от таких мастеров скрытности, не оставили после себя ровным счетом ничего – ни одного своего тела, ни единого обломка своего оружия. Лишь разбросанные повсюду обломки орочьих доспехов, сломанные древки стрел да бесформенные, изуродованные останки орков и их варгов устилали песок, медленно сливаясь с наступающими лиловыми сумерками и теряя четкие очертания.

Шаман видел всё до мельчайших подробностей – каждый тяжёлый, неуверенный шаг Горрука по усыпанному телами полю боя отдавался эхом в его собственном теле, в его собственных мышцах. Он чувствовал ту самую жгучую, рвущую боль в боку старого орка, ту самую ноющую, глухую тяжесть в его перебитой и бесполезно висящей руке. Когда Горрук, кряхтя, наклонялся над очередным умирающим товарищем, Шаман вместе с ним вглядывался в его затуманивающийся, ничего уже не видящий взгляд, слышал его хриплое, прерывистое дыхание, ощущал на своей собственной коже ту влажную, липкую теплоту чужой крови.

Вместе с Горруком он мысленно поднимал с песка свою секиру и вкладывал в это простое движение всю свою железную волю. Каждый раз, когда оружие опускалось, чтобы прекратить чьи-то мучения, Шаман чувствовал не только физическое усилие в мышцах плеча, но и всю невыносимую тяжесть этого страшного выбора – необходимость безошибочно отделять тех, кому суждено умереть здесь и сейчас, от тех немногих, кто ещё мог, превозмогая боль, выжить и дойти.

Он ощущал слабую, едва теплящуюся искру надежды, когда Горрук, стиснув зубы, помогал подняться на ноги самым крепким раненым, тем, кто ещё был способен держаться вертикально. Видел, как те, шатаясь и ковыляя, превозмогая каждым движением пронзительную боль, молча присоединялись к жалкой, медленно растущей группе выживших. И так же остро, как и сам старый орк, Шаман чувствовал ту зияющую, неестественную пустоту, оставленную кхаджитами – их бесследное, бесшумное исчезновение было немым, но унизительным вызовом, который нельзя было просто проигнорировать.

Через затуманенные болью глаза Горрука Шаман видел, как багровый закат медленно окрашивает всё поле боя в кровавые тона, и чувствовал всем своим существом холод пустоши, медленно, неотвратимо опускающийся на остывающий песок. Каждая, даже самая малая деталь, каждое мимолетное ощущение врезались в его сознание, становясь отныне частью его собственной, ненасытной памяти.

Шаман медленно, с едва заметным усилием, отвёл свой жезл от влажного виска Горрука. Багровый кристалл на его вершине разом перестал светиться, его внутренняя, мощная пульсация затихла, и та тонкая, но прочная связь, что мгновение назад объединяла их сознания, оборвалась, словно туго натянутая нить. Шаман на миг закрыл свои горящие глаза, возвращаясь полностью в своё собственное тело, в настоящий, а не украденный момент. Отголоски только что пережитых чужих воспоминаний ещё витали в его сознании, как едкий дым после потухшего костра. Он снова был собой, Железным Шаманом, но теперь он знал, он видел всё, до самой последней чудовищной и унизительной подробности. Его взгляд, тяжёлый, холодный и безразличный, вновь упал на Горрука, всё ещё стоявшего на коленях. Старый орк медленно, с трудом приходил в себя, его тело мелко дрожало, а единственный уцелевший глаз беспомощно блуждал, с трудом привыкая к реальности каменной крепости после только что пережитого кошмара раскаленной пустоши.

Шаман стоял перед ним недвижимо, как изваяние, и казалось, сама окружающая тьма сгущалась вокруг, впитывая в себя его грозное, многослойное молчание. Тишина, повисшая над всем лагерем, длилась так долго, что становилась тяжелее и ощутимее любых громких слов. Воздух буквально звенел от всеобщего напряжения, и только тяжёлое, свистящее дыхание измождённых воинов нарушало этот гнетущий, предгрозовой покой.

Внезапно, без предупреждения, он медленно, с ледяным спокойствием поднял голову, и его глаза, тлеющие в глубине тёмных глазниц, метнули острые, как отточенные кинжалы, молнии в сторону жалкой кучки выживших.

– Вы… – его голос прозвучал на редкость низко и глухо, словно далекий подземный гром, рождающийся в самых недрах земли, – …вернулись.

Он сделал один, неспешный шаг вперёд, и земля под его тяжёлыми сапогами мгновенно почернела и обуглилась, будто выжженная незримым, адским пламенем.

– С незапамятных времён, с тех самых пор, как наши отцы впервые подняли молот, закон наш ясен и прост. Поражение в бою, позорное бегство искупается лишь одной монетой – смертью. Воин, утративший свою честь, находит утешение и прощение лишь в холодных объятиях вечного покоя.

Каждое его слово падало в звенящую тишину, как тяжёлый, отполированный булыжник, ложась на согбенные плечи стоявших перед ним орков. Они прекрасно знали, понимали каждой клеткой своего тела, что следующая фраза, что слетит с уст Шамана, определит их судьбу раз и навсегда – либо мгновенную смерть здесь и сейчас, либо долгое, мучительное искупление, что может оказаться страшнее самой смерти.