Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 43)

Стало ясно даже самому тупому гоблину, что они даже не дошли до земель мантикор. Их не атаковали из глубоких засад хитрые скорпиды. В безжалостных песках их подстерегло нечто иное, куда более страшное. Нечто, что двигалось с такой нечеловеческой яростью и скоростью, против чего их грубая сталь и простая ярость оказались бесполезны, как детские игрушки. Но какой бы ужас они ни встретили там, в пустошах, они нарушили древний, нерушимый закон своих предков: лучше лечь костьми на чужой земле, чем вернуться домой с пустыми руками и поникшей, опозоренной головой. А они вернулись. И одним своим видом – этими изувеченными телами, этим пустым, животным взглядом – они плюнули на все заветы своих отцов и дедов. Это было для орка хуже, чем простая трусость. Это был позор, который не смыть ничем.

Железный Шаман стоял на своем высоком каменном кургане, возвышаясь над всем лагерем, как мрачный идол, и смотрел сверху вниз, как эта жалкая, разбитая горстка плетется к самому подножию его трона. Его лицо, обычно подобное высеченной из тёмного гранита маске, не дрогнуло. Ни один мускул не выдал ни вспышки гнева, ни тени разочарования. Но в самой глубине его глаз, тех двух узких щелей, словно заполненных вечно тлеющим углем, вспыхнула и загорелась не знакомая всем ярость. Его воля, его ненасытная, всепоглощающая жажда власти, что пожирала души и целые земли, почуяла иное, чуждое веяние. Запах иного рода силы. Не грубой и прямой, как удар огрского кулака, и не коварной, извилистой, как гоблинские уловки. Это была сила стремительная, безжалостная в своей хищной эффективности и абсолютно, до самого основания, чужая. В ней чувствовалась кошачья, почти змеиная гибкость, песчаная, обезвоживающая хитрость и та безмолвная, вечная жестокость, что царит в самой глубине безводной пустыни, где любая, самая малая ошибка означает медленную, но неминуемую смерть под палящим солнцем.

Он стоял недвижимо, как древняя скала, что веками выдерживала натиск самых свирепых ветров и ливней. Его фигура, массивная и непоколебимая, казалась тем самым центром, неподвижной осью, вокруг которой медленно и тяжело вращался весь этот огромный, дымящийся лагерь. Тяжёлый, всевидящий взгляд Шамана, лишённый всякого человеческого интереса или сострадания, медленно скользнул по уцелевшим, измождённым воинам, и в его каменной глубине таилось не просто равнодушие, а холодное, всепоглощающее, леденящее душу презрение. Он презирал их дрожащие, беспомощные руки, их поникшие, опущенные головы, сам факт того, что они, орки, позволили себя так изувечить и сломать, позволили чужой воле сокрушить свою.

Взгляд его на мгновение, заинтересованно, задержался на старом, поседевшем в боях орке, чье испещренное шрамами лицо теперь украшала новая, свежая рана – глубокий, идеально ровный шрам, пересекший щеку и высокий лоб. Но не сама рана привлекла внимание Шамана. Его привлек единственный оставшийся у старого воина глаз. Он был мутным, словно затянутым молочной пеленой, и совершенно, до дна, пустым. Он смотрел в пространство перед собой, но не видел ни высоких стен, ни стоящих рядом сородичей. Он видел лишь внутренние тени, что навсегда остались у него в памяти – ярость и бездонный ужас той самой битвы, что забрала у него половину лица и, что было куда важнее, всю его боевую волю.

– Ты. – Шаман указал на него концом своего жезла, и тёмный кристалл на его вершине тут же вспыхнул коротким, багровым, ненасытным пламенем. – Подойди.

Голос Шамана не был громким, он не ревел, но от его приглушённого, ровного звука по коже даже у самых стойких пробегали ледяные мурашки. Он не кричал, не требовал – он произносил слова медленно, чеканно и чётко, и каждое из них падало в звенящую тишину, как тяжёлый камень в глубокий, бездонный колодец.

Старый орк, по имени Горрук, с трудом, превозмогая боль, опираясь на обломок своего копья, медленно, опустился на одно, а затем и на второе колено. Его израненное тело ныло и гудело от незаживших ран, но тяжелее любой физической боли была та ноша, что лежала у него на душе. Он прекрасно знал, что нарушил древний, нерушимый закон своих предков: честная смерть в бою – высшая честь, а бегство – вечный, несмываемый позор. И теперь лишь быстрая смерть от руки самого вождя могла смыть этот позор и восстановить его честь. Он не просил пощады, не молил о жизни – он лишь молча ждал своего приговора, который один только и мог восстановить его честь в глазах сородичей и забывших его свирепых богов.

Железный Шаман медленно, с торжественной неспешностью, поднес свой тяжёлый жезл к голове старого, опустившего взгляд орка. Холодный, пульсирующий багровый кристалл мягко коснулся его виска, покрытого потом и пылью. В тот же самый миг тела обоих – и Шамана, и воина – напряглись, содрогнувшись, а глаза их закатились, показывая окружающим лишь белые, жуткие белки.

Сознание Шамана, мощное и всепоглощающее, медленно, как тёмная вода, сливалось с разбитой памятью старика, погружаясь в его недавнее прошлое, как ныряльщик погружается в мутные, илистые воды лесного озера. Вот он уже сидел на своем могучем варге, ясно чувствуя под собой напряжение играющих при каждом шаге мощных мышц. Вот тяжёлые, обитые железом ворота Железного Чрева с оглушительным грохотом закрываются за его спиной, и последняя узкая щель, через которую ещё виден знакомый двор цитадели, навсегда исчезает.

Он слышал теперь не только собственное, учащенное дыхание, но и громкие, уверенные голоса других орков, идущих рядом в отряде. Их разговоры, полные глупой уверенности и грубой, простой силы. «Скорпиды присоединятся к нам, едва увидят нашу мощь!» – хрипел один, сжимая в своей лапе рукоять топора. «А мантикоры… мы найдём их проклятые логова. Они будут служить Железному Шаману, как псы!» – вторил ему другой, поправляя тяжёлый щит на своей широкой спине.

Шаман-Горрук теперь ощущал, как колеблется от их слов сам воздух, чувствовал исходящее от их тел животное тепло. Он мысленно поворачивал голову и видел перед собой знакомые лица – молодого, горячего Гарза, ещё не нюхавшего настоящего, серьезного боя, и старого, молчаливого Угара, чьи многочисленные шрамы говорили сами за себя, красноречивее любых хвастливых слов.

Дорога в пустоши тянулась долго и утомительно. Сначала под лапами его варга была сухая, потрескавшаяся земля знакомых степей. Пыль, поднимаемая двумя сотнями всадников, стояла в воздухе густым столбом, оседала на доспехах, набивалась в складки одежды. Она щипала глаза, лезла в нос и хрустела на зубах, как песок. Затем, пейзаж начал медленно меняться. Знакомая степь постепенно сменилась топями, опасными и безмолвными. Варг стал ступать гораздо осторожнее, его мощные лапы с противным чавканьем и хлюпаньем погружались в чёрную, вязкую, холодную жижу. С каждым новым шагом он с видимым усилием вытягивал свои конечности из липкой, цепкой хватки болота.

Земля под ногами словно оборвалась, резко и внезапно, словно Великий Кузнец когда-то ударил своим молотом, навеки отделяя мир живых от царства вечной смерти. Степь кончилась сразу, уступив место Пустоши – той самой, бескрайней равнине из сплошного раскалённого камня, плоской, безжизненной и безжалостной. Она простиралась до самого края мира, где дрожащее, злое марево пожирало горизонт, сливая небо и землю в едином, серебристом, обманчивом хаосе.

Железный Шаман погружался в память старого орка всё глубже и глубже, и теперь каждая, даже самая малая мелочь того злополучного пути вставала перед его внутренним взором с пугающей, почти болезненной отчетливостью. Он видел уже не просто дорогу – он видел каждую трещину на высохшей, мёртвой земле, похожую на гигантскую паутину, каждая глубиной в палец. Он чувствовал своей кожей, как горячий, сухой ветер пустыни, не встречая на своем пути никаких преград, бьет в лицо, неся с собой колючую, мелкую пыль, которая забивается в складки кожи, въедается в поры, хрустит на зубах и стоит в горле.

Он слышал теперь не просто общий, слитный гул огромного отряда, а каждый отдельный звук, из которых он состоял: тяжёлое, сопящее дыхание варга, идущего прямо впереди, отдаленный, металлический лязг доспехов где-то в самом хвосте растянувшейся колонны. Он ощущал под собой каждое, даже самое малое движение могучего зверя – напряжение его бугристых мышц при невысоком подъеме на каменистый склон, короткое, раздражающее проскальзывание на мелкой осыпи, монотонное, ритмичное покачивание сидя на спине варга на редких ровных участках пути.

Шаман, погруженный в чужую память, замечал теперь то, на что сам Горрук в тот момент, возможно, даже не обращал особого внимания: как молодой, неопытный орк справа поспешно, украдкой вытирает пот со лба грязным рукавом, как старый орк слева постоянно, по привычке, поправляет тяжёлый щит, нависающий на его спине, как длинная тень от высокого скального выступа в самый полдень дает желанную, но до обидного короткую прохладу.

Он видел мельчайшие следы на песке – не только глубокие отпечатки лап варгов, но и тонкие, почти невидимые цепочки мелких пустынных тварей, уже успевших пересечь путь отряда и скрыться. Он чуял теперь запахи – не просто общую, густую вонь пота, пыли и звериной шерсти, а отдельные, четкие ноты: едкий запах перегретого на солнце металла доспехов, слабый, сладковатый и горький одновременно аромат сухих, колючих трав, которые изредка, словно чудом, попадались им на пути.