Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 42)

Но на этот раз их задачей был не простой набег, не пленники, не яростная схватка лицом к лицу. Их истинным оружием должна была стать не закаленная сталь, а слово, пусть и отточенное до остроты бритвы, и пропитанное до самого основания смертельным ядом лжи и соблазна. Они шли в знойные пустоши, чтобы разбудить ото сна древние, первобытные ужасы, веками дремавшие под раскаленными песками, и обратить их слепую ярость в своё русло.

Первой целью их коварного, как змеиный укус, посольства были мантикоры. Эти существа, порожденные самой пустыней, не были просто чудовищами; они представляли собой живую, дышащую химеру, воплотившую в своем страшном облике саму суть безжалостного хищничества. В них причудливо и ужасающе сочетались мощь и грация огромного пустынного льва, расчетливый, почти человеческий разум, и гибельное, несущее мгновенную смерть жало, подобное жалу древнего скорпиона.

Ходили страшные, шёпотом передаваемые слухи, что в их логовах, скрытых в самых глубинах знойных, безводных каньонов, стены от пола до потолка были выложены побелевшими черепами существ, добытых в их «Кровавой Охоте» – том священном ритуале, где искусное убийство было для них и религией, и высшим искусством.

Второй целью, ещё более опасной, непредсказуемой и скрытной, были скорпиды – древняя, почти забытая раса, чьи извилистые города-пещеры уходили глубоко под раскаленные, безжизненные пески великой пустыни. Их хитиновая броня была тверже самого чёрного базальта, а смертельный яд, что они носили в своих изогнутых жалах, был столь ужасен и необратим, что самые старинные, полузабытые легенды шептали в страхе: он способен выжечь, испепелить саму душу жертвы, не оставляя после неё в этом мире ничего, кроме тлеющей, безжизненной плоти. С такими чудовищными союзниками, пусть и временными, мощь Железного Чрева могла бы стать поистине неудержимой и всесокрушающей.

План, что созревал в холодном, безжалостном сознании Железного Шамана, был нарочито лишён всякой изощрённой хитрости. Он не тратил драгоценное время на сложные, многоходовые комбинации, его замысел был прост, груб и прямолинеен, как и всё, что окружало его в этом лагере. Он не собирался предлагать мантикорам или скорпидам честный союз, скреплённый клятвами или общими, высокими целями. Такие возвышенные понятия были так же чужды их дикой природе, как и его собственной, испорченной душе.

Вместо этого он на словах бросал им в их логова огромный, дымящийся, окровавленный кусок мяса, словно в яму, кишащую голодными зверями. Весь этот необъятный мир – от залитых мягким солнцем долин эльфов до величественных подземных залов гномов, от шумных каменных городов людей до самых дальних, затерянных деревушек – он одним махом объявлял одним огромным, неогороженным охотничьим угодьем. Неограниченной, бесплатной дичью. Бескрайними, богатыми владениями, где можно убивать, терзать и грабить без всякого удержу, запрета и последствий.

А взамен? Взамен он требовал от них лишь одного, самого простого: их слепую, беспрекословную службу. Их бездумное повиновение. Их первобытную, слепую ярость, которую его орки, восседая на спинах свирепых варгов, будут направлять на нужные цели, как пастушья собака ловко сгоняет беспомощное стадо в кучу перед самым забоем. Он не искал союзников или соратников. Он нанимал палачей, самых свирепых и беспринципных, каких только можно было отыскать в этом мире, чтобы их острые когти и смертоносные яды стали всего лишь продолжением его собственной, железной воли.

И вот, по прошествии нескольких дней, как отправился тот отряд, в привычном багровом мареве, что вечно висело над пыльными степями, возникло лёгкое, едва заметное помутнение. Его можно было принять за обычную знойную дымку, поднятую внезапным порывом суховея. Сперва никто в огромном лагере и не придал особого значения тому, что проявилось на востоке. Но эта муть не рассеивалась, а, напротив, медленно, почти неощутимо для глаза, начинала клубиться и сгущаться, наливаясь темнотой. Постепенно, словно проступая из самого воздуха, из неё начали проступать смутные, неясные очертания, которые вскоре превратились в небольшой, но плотный строй тёмных, неумолимо приближающихся к главным вратам точек.

Часовые на высоких железных стенах, до этого лениво перебрасывавшиеся отрывистыми, гортанными фразами, разом замолчали, и в их внезапной тишине было больше смысла, чем в любом крике. Их руки, привычные и уверенные, сами собой, повинуясь древнему инстинкту, натянули тетивы своих тяжёлых, смертоносных луков, вложив в них толстые, с тупыми наконечниками стрелы. Ни громкой тревоги, ни суеты. Лишь привычная, отточенная до автоматизма боевая готовность, тихая и тем более страшная.

Но чем ближе, шаг за шагом, подходили неясные всадники, тем больше спадала с часовых их привычная, уставшая лень, сменяясь сначала настороженным, пристальным вниманием, а потом – холодным, сковывающим душу чувством, для которого в грубом орочьем языке не находилось подходящих слов, а люди в своих деревнях назвали бы сжимающим сердце предчувствием неминуемой беды.

Сквозь колышущееся марево пустыни начали проступать неясные, колеблющиеся силуэты, и в них с самого начала было всё не так, всё не по орочьи. Ритм их движения был не живым, яростным и уверенным, а каким-то медленным, почти неуверенным, будто невидимый и усталый кукловод водил их усталой, небрежной рукой. Варги, обычно изогнутые в готовности к мгновенному прыжку, шли теперь, понуро опустив свои тяжёлые головы, их некогда лоснящиеся шкуры были покрыты толстым слоем серой пыли и тёмными, почти чёрными подтеками. А на спинах их сидели не гордые, выпрямившиеся всадники, а какие-то сгорбленные, безвольные фигуры, болтающиеся и раскачивающиеся, как плохо набитые тряпичные куклы. Их доспехи, некогда сверкавшие угрожающим блеском, теперь были матовыми, покрытыми блеклой грязью и странным серым налетом, похожим на мелкий, едкий пепел.

Это не было триумфальное, победное возвращение с добычей и добрыми вестями. Это было шествие призраков, безмолвная, зловещая процессия, медленно плетущаяся из самого сердца выжженной пустыни.

Из тех двух сотен отборных, самых свирепых всадников, что когда-то с грохотом покинули лагерь под оглушительный вой варгов и громкий звон стали, назад, к железным воротам, вернулись считанные, жалкие единицы. Не два десятка, а меньше – всего лишь крошечная, жалкая горстка, растянувшаяся в немую цепь у самых ворот. И они были лишь бледным, уродливым подобием того грозного, гремящего сталью отряда, что уходил отсюда недавно, полный сил и ярости.

Их варги, прежде могучие, упитанные и полные жизни, теперь едва переставляли свои тяжёлые, распухшие лапы. Рёбра отчетливо проступали под свалявшейся в колтуны, выцветшей шерстью, а на боках и спинах зияли страшные, не зажившие раны, покрытые чёрной, потрескавшейся коркой запёкшейся крови и въевшейся пыли. Головы их были понуро опущены к самой земле, и из пересохших глоток не доносилось привычного, рычащего ворчания, лишь одно прерывистое, хриплое, свистящее дыхание, похожее на предсмертный храп.

На спинах этих измученных, полумёртвых зверей сидели – а точнее, беспомощно болтались – их всадники. Некогда свирепые и грозные воины, гордая кость и честь орочьих кланов, теперь они сидели сгорбленно, уставившись в пыльную землю пустыми, ничего не видящими глазами. Некоторые из них были намертво привязаны к спинам варгов толстыми ремнями, как бездушные тюки, и их тела безвольно, жутко раскачивались в такт нетвердому шагу.

Но даже те немногие, кто ещё мог сидеть самостоятельно, без посторонней помощи, являли собой поистине жалкое и удручающее зрелище. Их доспехи, некогда тщательно отполированные до зловещего, матового блеска, теперь представляли собой исковерканные, помятые и проломленные в самых неожиданных местах груды бесформенного металла. Стальные пластины были исполосованы глубокими, странными царапинами, тонкими и невероятно точными, будто над ними поработал не слепой в своей ярости враг, а дотошный, искусный резчик по металлу, использующий вместо привычного инструмента нечто невообразимо острое, похожее на когти, отточенные как бритва.

Один из воинов, могучий орк с рубленым, покрытым шрамами плечом, ехал, согнувшись почти вдвое, и судорожно прижимал к окровавленному, перевязанному боку жалкий обрубок своей левой руки, туго перетянутый грязным, почерневшим от грязи и крови обрывком ткани. Другой, молодой орк, чье лицо ещё не успело покрыться шрамами настоящей зрелости, сидел с неестественно прямой, одеревеневшей спиной. Его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, вперед, и ничто не отражалось в его широких, потухших зрачках. От самой мочки уха и до самого острого подбородка его бледную, зеленоватую щеку пересекала идеально ровная, тонкая, как волос, линия – свежий шрам, такой четкий и аккуратный, будто его оставило лезвие невероятной, почти неестественной остроты.

Они медленно и с трудом въехали под тень высокого частокола, и оглушительный, привычный грохот кузниц, скрежет точильных камней и гортанные, яростные крики стали понемногу затихать вокруг них, как будто кто-то невидимый медленно и неумолимо сжимал горло всему огромному лагерю. Гулкая, звенящая тишина, тяжёлая и давящая, словно свинцовое покрывало, опустилась на всё Железное Чрево. Орки, гоблины и даже тупые огры молча расступались, образуя узкий, немой коридор, и сквозь него, как по траурной дороге, медленно, шаг за шагом, проползала эта жалкая, разбитая процессия. Взгляды, привыкшие выражать лишь простую ярость, теперь были полны чего-то иного, нового: сперва глупого недоумения, затем холодного, нарастающего, как волна, презрения. Эти воины не пали в честном бою, сжимая в руках своё оружие. Они вернулись. Они сбежали с поля боя.