Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 41)

Однако то, что случилось, не было завершением кошмара. Напротив, это стало его истинным, окончательным началом. Слова-семя абсолютного зла были брошены в почву времени, и теперь всему живому миру предстояло лишь ждать, какие чудовищные, ядовитые всходы они дадут.

Тишина, накрывшая лагерь, была гуще, тяжелее и страшнее, чем любой грохот битвы. Она не была простым отсутствием звука – она была его прямой, зловещей противоположностью, звенящей, плотной субстанцией, впитавшей в себя, как губка, каждый оборвавшийся стон, каждый последний, предсмертный хрип и тот отвратительный, влажный хруст, что навсегда останется эхом в памяти тех, кто его слышал. Воздух больше не дрожал от ярости или экстаза. Он застыл, окаменел, превратился в невидимый, давящий на плечи монумент, воздвигнутый в честь совершенного здесь величайшего кощунства. И в этой новой, мертвенной тишине, под холодными, равнодушными звёздами, что безучастно взирали на землю с непостижимой высоты, мир изменился. Необратимо, бесповоротно и навсегда.

Война, что велась прежде людьми и орками, была делом в своей жестокости понятным, почти что обыденным. Она велась за участки плодородной земли, за полноводные реки, за право обладать каменной короной или просто за выживание. Это была война, в которой были пленные, которых можно было выкупить, и мёртвые, которых можно было с почестями или без похоронить под деревянным крестом или каменным курганом. Горе в той войне имело свои, пусть и широкие, но всё же границы – оно упиралось в высеченное имя на надгробии или в слабый, теплящийся огонек надежды, что муж, сын, брат, пропавший без вести, однажды постучится в дверь.

То, что провозгласил с костяного трона Железный Шаман, не имело ничего общего с той, старой, почти что честной войной. Это был Апокалипсис, принявший форму несметной орды и облеченный в чёрную сталь. Это был не поход для завоевания ресурсов или земель, а крестовый поход против самого понятия жизни в её многообразии, против пестроты миров, против самой тленной, глупой и прекрасной надежды, что когда-либо что-то в этом мире может стать лучше, светлее или добрее.

Отныне это племя перестало быть просто орками – диким, жестоким, но в своей простой ярости понятным народом. Они превратились в нечто иное, куда более страшное: в воплощенную, живую философию полного, тотального отрицания всего иного. Их божеством стала бездна, их пророком – холодная, расчетливая ненависть, а единственным угодным подношением – бессмертные души тех, кто осмелился быть непохожим на них, кто думал, чувствовал и любил иначе.

Они не хотели завоевать этот мир, чтобы надеть его корону и пожинать его плоды. Их конечной, немыслимой целью было разобрать всё мироздание на части, как дотошный часовщик разбирает сложный, уникальный механизм, чтобы переплавить его изящные, неповторимые шестеренки в безликий, тяжёлый слиток, из которого можно было бы отлить нечто новое, уродливое, монолитное и абсолютно чуждое всему, что было прежде.

Эльфы с их памятью, уходящей в глубь веков, гномы с их несгибаемой волей, крепче любой гранита, люди с их кипучей, мимолетной и такой хрупкой страстью к жизни – все они виделись теперь не народами со своей историей и культурой, а лишь живой, дышащей рудой. Сырьем для великой, адской переплавки, что должна была вот-вот начаться.

Пришла пора Великой Жатвы. Но жатвы не золотого зерна, а бессмертных душ. И серп был уже заточен.

ГЛАВА 3: КОГТИ И ПЕСОК

Над Железным Чревом занимался новый день, но солнце, поднимавшееся над этим проклятым местом, не приносило с собой ни света, ни тепла. Оно висело на небесной тверди блеклым, мутно-багровым диском, похожим на затянувшийся гнойный шрам. Его лучи, слабые и беспомощные, не в силах были пробиться сквозь вечный, едкий смог, что густыми клубами поднимался над цитаделью, и лишь тускло подсвечивали ядовито-жёлтую дымку, окутавшую, как саван, все башни и частоколы.

Воздух был густым и тяжёлым для дыхания, пропахший едкой гарью кузниц, где день и ночь без устали орки-оружейники ковали бесчисленные мечи и секиры, едким, въедливым дымом от костров гоблинов и звериным, острым смрадом, исходившим от ям, в которых спали варги. Сквозь эту мутную, колышущуюся пелену проступали, словно призраки, смутные очертания бесчисленных клеток, где в ожидании своей страшной судьбы метались и стонали пленники. Дым стелился низко по земле, заполняя каждую щель, пропитывая собой кожу и одежду всех, кому было суждено обитать в этом месте. Он был вечным, саваном для Железного Чрева, зримым символом той безысходности и смерти, что безраздельно царили в этой проклятой цитадели.

Лагерь Железного Шамана пробуждался не спеша, с тяжким усилием, как тяжело больной и старый зверь, медленно приходящий в себя после долгого и беспокойного оцепенения. Сперва доносились лишь отдельные, разрозненные звуки: глухой, отрывистый, подобный удару грома, стук огрского молота по наковальне, от которого, казалось, содрогалась сама земля; потом к нему присоединялся резкий, скрежещущий, нервирующий визг железа о точильный камень, который издавали орки, с тупым усердием обрабатывая лезвия своих кривых мечей и тяжёлых секир.

Эти звуки – мерный стук, сухой скрежет, пронзительный визг и гортанные крики – не просто наполняли собой пространство. Они сплетались в единое, густое, почти осязаемое полотно всеобщей ненависти и тщательных приготовлений. Это был не звон, а сплошной, монотонный гул, тяжёлый и давящий, будто отдаленный, но неумолимо приближающийся гром перед великой бурей, который предвещал не живительный дождь, а реки крови и горы железа. С каждым новым ударом молота, с каждым вновь заточенным до бритвенной остроты клинком эта огромная армия, эта живая, дышащая машина смерти, неторопливо и верно натягивала тетиву, готовясь к тому, чтобы выпустить из себя свою смертоносную стрелу.

Набеги на деревни людей, стали для них лишь разминкой, первой кровью, пролитой на землю перед главным, грядущим пиршеством. Эти хрупкие, недолговечные создания, чьи кости ломались от одного удара огрского кулака, а стальные доспехи не могли защитить от укуса зазубренных оркских клинков, были не достойным противником, а всего лишь лёгкой добычей. Их деревни горели, как сухая трава в степи, а их предсмертные крики были приятной, услаждающей слух музыкой для ушей Железного Шамана. Но он, стоя на своем костяном троне, смотрел гораздо дальше, за дым далеких пожарищ, туда, где в сумрачных лесах, непроницаемых для солнечного света, таилась древняя, утонченная сила эльфов, и в самой глубине каменных гор, под несметной толщей породы, веками ковали свою несгибаемую волю гномы.

Орочьей ярости, гоблинской хитрости и грубой, необузданной силы огров хватило бы с избытком, чтобы выжечь дотла все человеческие королевства. Но против всего остального, ещё не познавшего тёмную силу мира, – против древней магии, что могла обратить самую крепкую сталь в пыль, и против каменного упрямства, что могло стоять незыблемо целыми веками, одной лишь слепой ярости было уже мало. Нужны были иные клыки, более острые и ядовитые, нужен был иной яд, более изощрённый и коварный. Нужны были союзники, пусть и временные, чья мощь влилась бы в орочью орду, как расплавленный металл вливается в литейную форму, создавая нечто новое, доселе невиданное, несокрушимое и беспощадное. Нужно было найти тех, для кого ненависть ко всему живому и разумному была такой же естественной, как само дыхание.

И каждый день, с самого утра, из огромных, обитых железом врат Железного Чрева выходили многочисленные, хорошо вооруженные отряды. Они уходили на север, к неприступным, заснеженным горным пикам, на юг – в знойные, безводные пустыни, на восток – через бескрайние степи и топкие, гибельные болота. Гонцы и посланники, дипломаты и провокаторы, несущие в себе, как заразу, новую веру – веру в тотальное, всепоглощающее уничтожение. Они искали тех, чью дикую, первобытную мощь можно было обратить в нужное русло, чью ненасытную алчность можно было утолить лишь обещаниями неограниченной добычи, чью тёмную, подземную сущность можно было сделать верной союзницей в великом походе против самой жизни. Железный Шаман видел их всех не как равных, а как ценный расходный материал, как стаю голодных, злобных гончих, которых можно натравить на врага, чтобы его же костями устелить дорогу к своей абсолютной власти. И тень от его растущей державы, от его пульсирующего багрового кристалла, медленно, но неотвратимо расползалась по всему миру, неся с собой уже не просто войну, а конец всего сущего.

За несколько дней до появления Элоди в Железном Чреве массивные ворота Железного Чрева с грохотом распахнулись, выпуская на простор мрачный отряд из двух сотен всадников на боевых, покрытых шрамами варгах. Это были не простые воины, а отборные, самые свирепые бойцы из самых жестоких кланов, их тела покрывали старые шрамы и тяжёлые, чёрные от копоти доспехи, а взгляды, скрытые под рогатыми шлемами, были остры и холодны, как только что наточенные клинки.

Отряд, не оглядываясь, двинулся на юго-восток, в сторону безжалостных пустошей Огненного Клинка – тех самых земель, где раскаленный, как из печи, ветер гнал по рыжей, потрескавшейся земле тучи едкого песка, а редкие, чахлые растения были колючими и смертельно ядовитыми. Казалось, сама эта выжженная солнцем земля, иссушенная и мёртвая, жаждала новой, обильно пролитой крови.