Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 40)

– Сила… Мощь… Ярость… – его слова гремели, отчеканенные и ясные, как барабанная дробь перед решающей битвой. – Но против некоторых, особых врагов и этого мало. Против тех, в ком живет сам дух первозданного хаоса, дикой, необузданной, слепой мощи, что была здесь задолго до нас и, возможно, останется после.

Он выдержал паузу, долгую и значительную, давая этим словам, проникнуть в самое сознание каждого, кто слышал.

– Нам нужна мощь, что будет крушить не просто каменные стены, а самую веру врага в свою силу. Нам нужны минотавры.

В его скрипучем голосе прозвучало нечто новое, незнакомое – не знакомая алчность и не холодный расчёт, а некое холодное, почти что благоговейное признание чужой, дикой, неукротимой силы.

– Их гордыня… Их души – это сама буря, дикая и неукротимая, насильно заключенная в грубую плоть. Ярость слепого быка, подчиненная холодному разуму воина-философа. Мы подчиним её себе! Мы сорвем с них эту тонкую маску мудрецов и выпустим на волю их подлинную, первозданную, звериную суть!

Он широко раскинул руки, и его огромная, колеблющаяся тень на стене костяного кургана повторила этот властный жест, словно, исполинский хищник, готовящийся к прыжку.

– Представьте этих исполинов, этих самодовольных «воинов-мудрецов», сокрушающих всё и вся на своем пути в той слепой, всепоглощающей ярости, что буду питать я! Их закаленные рога пронзят самые стойкие последние ряды защитников старого, отжившего мира!

И вот речь его достигла своей высшей точки. Голос загремел, сотрясая самый воздух, а кристалл на жезле вспыхнул с такой ослепительной, пронзительно-багровой силой, что многие из орков невольно зажмурились, инстинктивно отшатываясь от этого адского света.

– Но есть те, кто стоит выше простой физической угрозы! – его слова прозвучали резко и властно, как набат, зовущий к последней битве. – Те, кто смеет бросать вызов самой смерти, самой её сути!

Голос его внезапно стал тише, приглушеннее, но от этого лишь страшнее и весомее, наполнившись ледяной, сконцентрированной ненавистью, какой он не выказывал даже к самым гордым эльфам.

– Ашкарры! – это слово вырвалось у него с таким усилием, что прозвучало как самое страшное проклятие. – Эти твари, эти вырожденные дети древних фениксов, что пляшут в своем священном пламени, воображая себя хозяевами вечного цикла! Их бесконечное перерождение – это насмешка над нашей силой! Над самой смертью!

Он с силой ударил древком жезла о камень, и сухой, костяной звук низким эхом прокатился по всей каменной котловине, заставляя задрожать землю.

– Мы не просто убьем их. Мы погасим их навеки! Мы вырвем их души до того, как они успеют возродиться в своем пепле! Мы предадим их божественное, чистое пламя вечному, беззвёздному забвению!

Его фигура, казалось, вобрала в себя всю окружающую тьму, всю тяжесть ночи.

– Никакого пепла! Никакого нового начала! Только вечная, безмолвная, безответная тьма! И тогда ничто… ничто не сможет больше восстать из праха, чтобы бросить вызов нашей абсолютной власти!

Он сделал паузу, и его мощная грудь медленно поднялась, вбирая в себя спертый, густой от запаха крови, пота и дыма воздух. Последние его слова не просто прозвучали – они повисли в наступившей мёртвой тишине, тяжёлые и неумолимые, как высеченный на камне приговор. В них не было ни капли пустой угрозы, лишь холодная, выверенная, как удар скальпеля, констатация неминуемого грядущего, которую каждый присутствующий ощутил кожей, на уровне древнего инстинкта.

Он сделал новую паузу, дав звенящей тишине впитать в себя весь чудовищный масштаб его замысла, а затем его голос прозвучал с новой, леденящей душу и разум ясностью.

– И последние… валькирии. – это слово он произнес с особым, хладнокровным, ледяным презрением. – Эти высокомерные небесные девы, что возомнили себя судьями и палачами, решающими, кто достоин вечной жизни, а кто – вечного забвения.

Его взгляд, острый и пронзительный, казалось, поднимался выше, пронзая самые небеса, бросая вызов самим богам.

– Они – ключ. Последний ключ к самому механизму смерти. Их крылатые, нетленные тела, их мистическая связь с миром павших… они позволят нам захватить контроль над рекой душ. Не просто забирать души на поле боя… а вырывать их из самых небесных, сияющих чертогов!

В его скрипучем голосе зазвучала та самая, окончательная, кощунственная и безвозвратная решимость.

– Мы заточим самих валькирий в клетки, сплетенные из света и тлена, и заставим их небесные арфы играть нашу, погребальную песнь! Они будут направлять души павших героев не в их вымышленный, сияющий рай, а прямиком в ненасытную сердцевину моего кристалла, умножая нашу мощь с каждым новым павшим воином!

Шаман широко раскинул свои мощные руки, обращаясь ко всей своей несметной, затаившей дыхание орде. Его исполинская тень, искаженная и удлиненная багровым сиянием кристалла, легла на них тяжёлым покрывалом, словно, крыло тёмного, явившегося в мир бога.

– Вот она, наша война! – его голос гремел, затмевая собой последние, далекие шумы лагеря. – Не за жалкий клочок земли, не за груду презренного золота! За души! За самую суть, из которой соткан этот старый, прогнивший мир!

Он сжал свои руки в железные кулаки, и этот простой жест был полон такой хищной, ненасытной алчности, что, казалось, он может раздавить в своих ладонях целые народы и цивилизации.

– Мы соберем воедино силу каждой расы! Каждое их умение, каждую крупицу их уникальной сущности! И в горниле нашей единой воли мы переплавим их, смешаем воедино! Мы выкуем из этого пестрого хлама новый, железный мир!

Его голос достиг оглушительной, поистине апокалиптической мощи, рождаясь, казалось, в самой груди земли.

– Мир без слабости! Мир без тленной, глупой надежды! Мир, где будет царить лишь одна Истина – моя Воля! И один Закон – наша Сила!

Рёв, вырвавшийся из сотен тысяч глоток, был уже не просто криком живых существ. Это был гул самой бездны, обретшей наконец голос, оглушительный, первобытный рёв грядущего конца всего сущего.

– Мы станем коллекционерами величайших душ этого мира! – его слова, отчеканенные и ясные, прорезали этот адский, оглушающий хор, вбиваясь в самое сознание. – Мы переплавим их, сотрем всё и всякие границы между расами, чтобы выковать нечто единое, монолитное и совершенное – расу новых, истинных богов!

Он резко, почти грубо оборвал свою речь, и в наступившей внезапной тишине стало слышно лишь потрескивание факелов да тяжёлое, сопящее, как кузнечные мехи, дыхание огров, полностью завороженных его страшным видением.

– И тогда… – его голос упал до зловещего шёпота, который, тем не менее, долетел до самого последнего воина в самом дальнем ряду, – …тогда мы обратим наш взор на самих богов. И их сияющие небесные троны… займем мы.

Он с силой сжал кулак, и железные пластины его перчаток с сухим, отчетливым хрустом сошлись друг с другом. Этот негромкий, но властный, металлический звук прозвучал для всей орды громче и весомее любого словесного приказа.

Железное Чрево взревело в ответ. Но это был уже не просто боевой клич, полный простой ярости и жажды лёгкой добычи. Это был гимн, вырвавшийся из самой преисподней, из её самых чёрных глубин, – гимн грядущему, тотальному апокалипсису. В этом оглушительном реве звучало железное обещание войны, которая не пощадит ни высокомерных эльфов в их сияющих, хрупких городах, ни упрямых гномов в их неприступных каменных твердынях, ни даже самих небесных сводов. Войны, что поглотит, словно прожорливое пламя, все расы, все миры и обратит их в мелкий, беспомощный прах, из которого он, как гончар, вознамерился вылепить свою новую, чудовищную реальность.

А в своей тесной, зловонной клетке Элоди сидела, вжавшись спиной в шершавые, неотесанные бревна, и слушала. Каждое слово, каждое проклятие, падавшее с высоты костяного кургана, она впитывала в себя, как впитывает сухая земля смертельный яд, который отныне должен был стать единственной пищей её души. И её безмолвная клятва, вырезанная острым ножом горя в самом сердце, обрастала теперь новыми, чудовищными и точными подробностями. Она поклялась уничтожить не только этих орков и их чёрного пророка. Она поклялась стать могильщиком, тихим и неумолимым, всего того нового мира, что он вознамерился построить на костях её брата и миллионов других.

Она была всего лишь дочерью мельника из затерянной пограничной деревушки, чье имя ничего не значило. Но отныне жернова её воли, холодные и тяжёлые, будут молоть не золотое зерно, а саму суть той тьмы, что поднималась из недр Железного Чрева. И месть её будет белой, как чистейшая мука, – беззвучной, всепроникающей в самые щели и неумолимой, как вечное течение реки, что когда-то так мирно крутило колесо её родного дома. А пока что её первой и единственной, самой простой и самой сложной целью было одно – выбраться из этого ада живой. Чтобы её тихая, холодная ненависть не умерла вместе с ней в этой грязной клетке.

Наконец, последние отголоски диких, хриплых воплей замерли, растворившись в густом, едком воздухе, наполненном гарью от плавилен и сладковатым, тошнотворным запахом свежей, ещё не остывшей крови. Багровое сияние, что висело тяжёлым заревом над Железным Чревом, померкло, уступив место привычной, давящей, почти осязаемой тьме. Но эта тьма была уже иной, новой – она навсегда пропиталась памятью о том, что произошло в эту долгую ночь.