Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 39)

– Довольно!

Его голос, усиленный и искаженный мощью сотен, а может и тысяч, поглощённых душ, вновь обрушился на площадь, как удар гигантского молота о гранитную наковальню. Звук был настолько весомым, плотным и физически ощутимым, что заставил замолкнуть на месте даже самых огромных огров, застывших с окровавленными, дымящимися кусками плоти в своих лапищах.

– Довольно этой… простой, грубой пищи. – Шаман медленно, с ледяным спокойствием провел своим пылающим взглядом по замершей, затаившей дыхание толпе, и в его скрипучем голосе слышалось не разочарование, а холодное, безразличное, расчетливое превосходство.

– Кровь людей питательна. Их страх сладок и пьянит. Но для великого горнила, для того чтобы выковать из старого пепла совершенно новый мир… нужны иные, куда более крепкие металлы!

Его горящий, словно раскаленные угли, взгляд был вновь устремлен поверх голов орды, на запад, туда, где за бескрайними, продуваемыми ветрами степями и широкими, тучными долинами, за непроходимыми, тёмными чащами древних, молчаливых лесов и топями, что не знали ни дорог, ни троп, лежали зачарованные земли эльфов. И на север, где в каменных, глубоких утробах исполинских, покрытых вечными снегами гор, царили несгибаемые гномы.

– Люди – это глина! – провозгласил он, и в его голосе, низком и гулком, звучало нескрываемое, глубочайшее презрение. – Податливая, мягкая, бренная. В их гибели есть своя, грубая сила, но нет… изысканности! Нет выдержки!

Он воздел свой жезл высоко над головой, и тёмный кристалл на его вершине ответил ему зловещим, почти чёрным багровым отсветом, поглотившим окружающий свет.

– Я жажду хрустального вина эльфийских душ! – его голос, пронзительный и острый, прорезал наступившую тишину, и каждое произнесенное слово было подобно точному удару отточенного кинжала. – Их жизнь длинна, как река, их память уходит в самую глубь тысячелетий! Представьте лишь… какая немыслимая мощь таится в душе, что помнит ещё рождение первых лесов!

Он медленно обвел взглядом свою завороженную армию, и в глубине его глаз пылала холодная, ненасытная, почти физическая алчность.

– Они слишком горды, слишком… уверены в своем мнимом превосходстве. Их аристократы, что смотрят на нас сверху вниз, как на придорожную грязь, их маги, что шепчутся с самими деревьями и ветром… их бессмертные, или почти бессмертные, души полны до краев силой, что течет из самого сердца дикой природы. Мы вырвем эту силу с корнем! Мы сломаем их вековую гордыню на полированной поверхности моего алтаря, и их древняя, утонченная магия станет лучшим топливом для нашего великого марша! Их знание, их предвидение, их песни… всё это будет слепо служить нам, когда сами их души навеки будут заперты в сердцевине моего кристалла!

Рёв толпы, ещё недавно оглушительный, стих, сменившись жадным, внимающим, полным нового, хищного интереса шёпотом. Тысячи глаз, ещё минуту назад затуманенных простой яростью и кровожадностью, теперь были прикованы к фигуре Шамана с новым, более осмысленным выражением.

– А гномы! – продолжил он, и в его скрипучем, подобном скрежету камня, голосе зазвучала неприкрытая, почти что плотская алчность. – Их души, закаленные в огне бесчисленных горнов и скреплённые несгибаемой, упрямой волей самого камня! Гнев гнома древен, глубок и упорен, как сама скала! Поглотить его, переварить… всё равно что выковать свой собственный дух в божественной кузнице, где горят вместо углей сами звёзды!

Он сжал рукоять жезла своей железной перчаткой, и кристалл ответил ему сдержанной, но мощной, идущей изнутри пульсацией.

– Их легендарное упрямство станет нашей несокрушимой волей! Их ярость – нашим сокрушительным молотом! – он с силой ударил древком жезла о край каменного кургана, и сухой, костяной звук отозвался низким эхом по всей котловине.

– Камень и сталь – вот единственная основа их замкнутого мира. Их крепости не падут от одного лишь колдовства или численного превосходства. Их подземные твердыни, их великие чертоги, высеченные в самом сердце гор, их бесчисленные залы… – его голос стал глубже, тяжелее, обретая невероятный вес и значимость, словно он говорил теперь о чем-то фундаментальном, о самой основе мироздания. – Чтобы выкурить старую, мудрую крысу из её норы… нужно обрушить саму нору. До самого основания.

По рядам замершей орочей орды прошел одобрительный, низкий, идущий из самой глотки гул, похожий на ворчание проснувшегося огромного зверя. Орки, в своей простоте, уважали гномов – не как народ или собратьев по разуму, а как редкую, трудную и оттого достойную добычу. Их неприступные крепости, уходящие в самые тёмные недра гор, манили к себе не только призраком несметных сокровищ и запасов отменного оружия, но и самим своим вызовом; их яростное, упрямое до безумия сопротивление было тем горнилом, что заставляло орочью кровь бурлить и кипеть куда сильнее, чем простая, будничная резня беззащитных. Сломить такую твердыню, взять штурмом эти каменные чертоги было делом чести и высшей доблести для любого уважающего себя орочьего вожака.

– Но не их упрямство, и не их меркантильный, скупой дух. – Его голос внезапно упал, став настойчивым, пронзительным и интимным, словно он делился с ними сейчас величайшей и страшной тайной. – Их воля. Та самая, несгибаемая, каменная воля, что заставляет их долбить неподатливый камень веками, не видя белого солнца, не зная иной цели, кроме той, что они сами, добровольно, себе поставили.

Он сделал небольшую, но значимую паузу, давая этим простым, но тяжёлым словам прочно осесть в их сознании, прочувствовать всю их глубину и вес.

– Их души – не из воздуха и света, как у надменных эльфов. Они… плотные. Тяжёлые. Как самая богатая, неочищенная руда. Как слиток чистейшей, многократно закаленной стали.

Шаман наклонился вперед, к самому краю костяного кургана, и его следующий вопрос прозвучал как соблазнительный, полный тёмного обещания шёпот, вкрадчивый и цепкий.

– Представьте… что станет с нашей броней, с нашим оружием, когда мы вобьем в самую их сердцевину, в стальную душу каждого клинка, несокрушимую волю целого гномьего народа?

Он медленно выпрямился во весь свой исполинский рост, и его голос вновь загремел, заполняя собой всё пространство.

– Никакая, даже самая зачарованная сталь не устоит перед нами! Никакая, даже самая крепкая осада не продлится дольше одного удара нашего тарана! Мы возьмем их волю, самую суть, квинтэссенцию их народа, и выкуем из неё вечные, несокрушимые оковы для всего живого мира!

Шаман сделал тяжёлый, уверенный шаг вперед, к самому краю кургана. Его огромная, искаженная и растянутая багровым сиянием кристалла тень, накрыла первые ряды орков, словно, крыло гигантской, хищной птицы, затмив на миг факельный свет.

– Но мир, дети тьмы, велик и коварен. – его голос вновь стал ровным, холодным и расчетливым, как у опытного полководца, вдумчиво разглядывающего карту будущих сражений.

– Армии, даже самой могучей, нужны зоркие глаза и чуткие уши. Нужны те, кто пройдет там, где не пройдет даже наш самый выносливый варг, и увидит то, что не разглядит самый зоркий наш разведчик.

Он выдержал паузу, встречаясь взглядом с самыми свирепыми, горящими огнём, глазами орков.

– Нам нужны кхаджиты.

Среди орков прошел лёгкий, недоуменный ропот, похожий на шелест сухих листьев. На некоторых грубых, обычно выражавших лишь простую ярость или алчность лицах, появилось редкое и непривычное непонимание. Кошачьи? Эти вечно ухмыляющиеся, верткие торгаши и контрабандисты? Эти бродяги с их вечными сделками?

– Их души… быстрые и ловкие. Гибкие, как их тела. – Его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого его слушали ещё внимательнее, ловя каждое слово. – Они не горят чистотой ярости, как ваши, и не тверды, как гномьи. Они… скользкие. Увертливые. Как мелкий песок, что не удержать в сжатой ладони.

Он медленно, демонстративно сжал руку в железный кулак, показывая им свою мысль.

– И так же, как этот песок, они могут просочиться в любую, самую узкую и незаметную щель. Их природная, врожденная хитрость, их умение находить путь там, где его, казалось бы, нет, и чуять выгоду за версту… мы направим эту подземную, извилистую реку в нужное нам, строгое русло.

Шаман обвел всю толпу своим властным, всевидящим взглядом, в котором читалась абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте.

– Мы заставим их любопытство и их ненасытную жадность служить нашей великой цели. Их души, сплетенные воедино, соткут для нас невидимые, но прочные сети, в которые рано или поздно запутаются и высокомерные эльфы в своих хрустальных башнях, и упрямые гномы в их глубоких подземельях.

Теперь его голос вновь набирал силу и мощь, с каждым новым словом становясь всё громче и весомее, подобно нарастающему, зловещему гулу приближающейся с гор лавины. Его фигура, казалось, выросла и заполнила собой всё пространство у подножия костяного трона, отбрасывая на толпу огромную, зловещую, движущуюся тень.

Он медленно, с ледяной, неспешной властностью, прошелся своим горящим взором по бескрайнему, тёмному морю своих воинов. Он видел их тупые, покрытые старыми шрамами и новыми болячками лица, их маленькие, но горящие хищным, жёлтым огнём глаза. И теперь в этих всегда простых глазах, всегда полных лишь примитивной ярости и жажды разрушения, он видел нечто новое, доселе невиданное – проблеск дьявольского, ещё неосознанного до конца понимания. Понимания того, что их собственная мощь – лишь часть, один из инструментов великого и страшного замысла, что их простая ярость будет направлена и использована, как вода направляется на мельничное колесо, для перемалывания в пыль целых народов и миров.