Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 32)

Шаман поднял не клинок, пригодный для честной битвы на поле брани, а нечто иное, куда более страшное – длинный ритуальный кинжал, выточенный из чёрного, глухого обсидиана. Древние, извилистые руны, вырезанные по его всей длине, казалось, впитывали в себя тусклый, багровый свет, не отражая его, а лезвие, длинное и узкое, было отполировано до зловещей, бритвенной остроты, обещавшей не боль, а нечто большее.

– Его дух яростен. Его кровь сильна, – провозгласил Шаман, и его голос прозвучал как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию, всему миру, что породил этого воина, всем его богам и всем его надеждам. – Эту силу я приму, дабы вести вас к грядущей победе!

И тогда началось.

Он не стал быстро перерезать горло, ибо в этом акте была бы милость, а милость – удел слабых, последний вздох старого, отжившего свой век мира. Вместо этого он вознес обсидиановый клинок, тонкий и чёрный, как осколок ночи без звёзд, и в толпе, что ещё мгновение назад ревела, воцарилась тишина – густая, абсолютная, звенящая, подобная льду в глубине пещеры, где никогда не ступала нога живого. В этой внезапной, давящей бездне звука был слышен лишь прерывистый, хриплый вздох жертвы, пытавшейся вобрать в себя воздух, уже отравленный запахом собственной смерти, да яростный, глухой стук тысяч сердец, зачарованно и жадно наблюдавших за разворачивающимся действом, в котором каждый чувствовал и ужас, и странное, тёмное ликование.

Клинок, холодный и острый, словно сама квинтэссенция воли Шамана, вонзился не в горло, а чуть ниже ключицы, в то место, где под кожей пульсирует жизнь. Это был не удар в гневе, не слепая ярость, а точное, выверенное движение, лишённое суеты, почти что хирургическое в своем ужасающем спокойствии. Раздался не крик – воин сжал зубы слишком сильно для этого, впиваясь губами в собственные губы до крови, – а нечто более ужасное и личное: короткий, влажный, захлебывающийся стон, звук, который может издать только человек, чьи лёгкие внезапно наполняются не воздухом, а собственной, тёплой и соленой кровью.

Шаман не спешил, и в этой неторопливости была вся мера его власти. Его рука в железной перчатке двигалась с сокрушительной, неумолимой медленностью, подобной движению ледника. Он вел лезвие вниз по груди, рассекая кожу, плотные, тренированные мышцы, белые сухожилия и упругие хрящи, с чудовищным, отстраненным знанием анатомии, словно раскрывая книгу, страницы которой были сотканы из плоти. Воздух наполнился отвратительным, специфическим звуком рвущейся плоти – глухим и сочным одновременно, словно рвут мокрую, плотную ткань. А потом, поверх этого влажного шума, прозвучал сухой, отчетливый, оглушительно громкий в звенящей тишине треск расходившихся в стороны ребер – точь-в-точь как хруст сухих веток под ногой исполина в спящем лесу.

И тогда толпа, затаив дыхание, узрела это, и в тысяче пар глаз вспыхнул одновременно ужас и восторг. В зияющей багровой ране, под обнаженной и сломанной грудной клеткой, пульсировало живое сердце. Оно ещё билось – упрямое, дикое, не желающее сдаваться, и с каждым таким, всё более слабеющим ударом выталкивало в ночной воздух новые алые, почти чёрные в призрачном свете факелов струи, которые густо орошали чёрный, отполированный камень алтаря и железные чешуйчатые доспехи Шамана.

Это была не просто казнь, не просто лишение жизни, какой могло бы свершиться в пылу битвы или в темнице от удушья. Это был ритуал, холодная и ясная демонстрация самой сути жизни и абсолютной, безраздельной власти над нею. Шаман, не отрывая своего горящего, бездушного взора от затуманивающихся, теряющих последний огонек сознания глаз умирающего воина, медленно, с леденящим душу спокойствием, засунул руку в кровавую, дымящуюся паром расщелину. Его пальцы, облаченные в холодное, неумолимое железо, на мгновение сомкнулись вокруг пылающего, содрогающегося мускула, сжимая его с чудовищной силой, подавляя его отчаянный ритм. Он чувствовал под перчаткой его горячую, скользкую форму, животный жар, последние, судорожные подергивания – самые сокровенные, финальные сокращения жизни, которую он теперь не просто гасил, а присваивал, делая своей безраздельной собственностью.

Алая, почти чёрная в багровом сиянии факелов, кровь хлынула на отполированную поверхность алтаря широким, не останавливаемым потоком. Но она не просто стекала ручьями, чтобы исчезнуть в дренажных желобах. Возникло странное, жуткое, почти осязаемое ощущение, будто сам камень, эта древняя, пропитанная смертями плита, жадно, как живой, ненасытный организм, впитывает её в себя, пьет её. Багровые и бурые прожилки, на века впаянные в его тёмную структуру, вспыхнули зловещим, внутренним свечением, в точности, в унисон повторив последнюю, угасающую пульсацию разорванного сердца.

И в тот самый миг, когда биение сердца под железной перчаткой стало переходить в беспорядочные, слабеющие толчки, а свет в прожилках камня начал меркнуть, Шаман двинулся. Он приблизил свой жезл. Багровый кристалл, венчавший его, находился теперь всего в нескольких дюймах от кровавой раны. И тогда от самого сердца, из его горячей, угасающей плоти, отделилось нечто. Это была нить – тонкая, светящаяся, нестерпимо яркая на фоне тьмы и крови, сотканная из последнего содрогания души, из финальной, невысказанной ярости и животного ужаса. Она не просто вилась в воздухе – она понеслась, устремилась к кристаллу с жадностью железного магнита к стали. И кристалл поглотил её, вобрал в себя эту светлую, трепещущую субстанцию агонии. Он пожирал её, и по мере этого поглощения его внутреннее багровое сияние загоралось всё ярче, становилось гуще, тяжелее, почти осязаемым, наполняясь не просто светом, а самой концентрированной сутью отнятого бытия.

Вслед за этим, будто получив сигнал, тот самый свет из прожилок алтаря, уже почти угасший, помчался по древним, продуманным желобам, как кровь по венам пробудившегося исполина, устремившись к центральной, никогда не пустующей чаше. В тот же миг тёмный кристалл на жезле Шамана вспыхнул в унисон, и его багровое сияние на миг затмило даже свет от факелов, отбрасывая на его неподвижное железное лицо искаженные, прыгающие тени.

И это почувствовал каждый, кто стоял в оцепеневшей толпе. Не просто свет, а нечто иное, более глубокое и личное – незримую, но осязаемую, как удар хлыста по спине, нить. Нить, что намертво связала последний вздох, последнюю судорогу на алтаре, этот светлый клочок, вырванный из умирающего, с той растущей, ненасытной силой, что исходила теперь от их вождя, наполняя его и переливаясь через край. Это была сила, рожденная не из мощи мышц, а из самой агонии, выкованная из последней ярости, из самой боли, ставшая теперь их общим, ужасным достоянием. Воздух сгустился, им стало тяжело дышать, и в этой тяжести был вкус украденной смерти и обещание грядущего возмездия, которое теперь питалось их же злобой.

Но это было лишь началом, первой искрой, упавшей в бочку с порохом. Вид хлещущей крови, её тёплый, медный, тошнотворно-сладковатый запах, ударивший в ноздри, свели с ума орочью толпу, разорвав последние путы сдерживания. Они ринулись к алтарю – не как обезумевшая от хаоса масса, а следуя устоявшемуся, дикому, но четкому обряду, отточенному за время и многие жертвы.

Они погружали зазубренные лезвия своих секир и кривые мечи в алое, ещё тёплое месиво, заставляя металл дымиться, словно от едкой кислоты, и шипеть. Они черпали густую, тёмную жидкость своими рогатыми шлемами, черепами и просто пригоршнями и с хриплым, победным рычанием выплескивали её на себя, размазывая по покрытым шрамами лицам, по потрескавшимся нагрудникам, по мускулистым, испачканным в грязи рукам, оставляя на коже липкие, быстро темнеющие полосы. И с каждым таким движением, с каждым новым багровым пятном на теле, из сотен глоток вырывались не просто крики, а хриплые, яростные, полные исступления клятвы, слова кровавой верности и обета разрушения, обращённые к тому, кто стоял на костяном кургане, и кто только что подарил им эту ночь, этот пир, эту силу.

Воздух, и без того тяжёлый и спертый, наполнился теперь до самого предела, до тошноты, – казалось, он состоял уже не из газов, а из медного, сладковатого привкуса крови, едкого, звериного запаха пота и этих оглушительных, диких, раздирающих глотку воплей, что сливались в один непрерывный, гулкий рёв всеобщей одержимости, в гимн, воспевающий конец всего человеческого.

А потом пришли за детьми. Не за всеми сразу – в этом была дьявольская, выверенная до мелочей расчетливость, растягивающая общую муку на части, чтобы каждый собравшийся, от юного орка, не познавшего крови побед, до последнего опытного бойца, мог прочувствовать её до самого горького конца, до дна. Из-под одного из грубых, пропахших дымом и плесенью кожаных навесов, из сгустившейся там темноты, вытолкнули вперед единственную, хрупкую, потерянную фигурку.

Девочку.

Ей могло быть лет восемь, от силы девять, не больше. Тоненькая, как речной тростник, гнущийся под ветром. Волосы цвета поблекшего на солнце льна, спутанные и грязные прядями спадали на худые, острые, по-детски беспомощные плечи. Но главным, что заставляло сжиматься сердце, даже самое черствое, были её глаза. Невыносимо огромные на бледном, испачканном в грязи и слезах личике, они были сухи и пусты, будто в них уже не осталось ни единой слезинки, ни капли влаги. Она перестала плакать, и это было страшнее любых рыданий. Она перестала даже дрожать, будто леденящий холод проник глубже кожи, в самые кости, в самую душу, превратив её в маленькую, безмолвную статую ужаса.