Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 28)

Когда раскаленное докрасна железо коснулось разорванной, воспаленной плоти, раздалось короткое, шипящее, похожее на пение смертоносного насекомого пение. По телу юноши прокатилась резкая, неконтролируемая судорога, выгнувшая его спину неестественной дугой. Из его сжатого горла вырвался сдавленный, хриплый, полный абсолютного страдания звук, в котором не было ничего человеческого – чистый, первобытный, животный крик боли, вырванный самой природой из самого его нутра. Но слез, криков, слов не последовало. Вместо этого он стиснул зубы с такой нечеловеческой силой, что на его бледных скулах выступили белые, восковые пятна, и его единственная оставшаяся рука с такой силой впилась в толстую, грубую ткань штанов Агрима, что вытягивала и рвала нити.

Воздух вокруг них мгновенно наполнился едким, сладковато-приторным и отвратительно знакомым запахом паленого мяса, который тут же смешался с уже привычным, въевшимся в одежду смрадом крови, гари и смерти, создавая невыносимую, тошнотворную смесь.

Когда кошмарная, варварская процедура наконец закончилась, Финн откинулся на грубый плащ, его грудь тяжело и прерывисто вздымалась, а всё молодое тело покрыла липкая, холодная, как умирающий, испарина. Он лежал, не в силах пошевелиться, уставившись в беззвёздное небо, но теперь в его широко открытых, затуманенных болью глазах, наконец, появилось нечто иное, кроме слепого шока и пустоты. Та зияющая пустота сменилась болью – тупой, всепоглощающей, ужасающе реальной и физической, пылающим факелом в месте, где когда-то была его рука. И в самой глубине этого нового, незнакомого страдания, зажглась первая, едва заметная, но цепкая искра – мучительное, невыносимое, но ясное осознание. Осознание того, что его старая, беззаботная жизнь закончилась навсегда, и прямо сейчас, в этот миг, началась новая, чужая и пугающая. Та, в которой никогда уже не будет его правой руки.

Уцелевшие, те, кому удалось выжить, собрались у догорающих, потрескивающих углей общего костра. Их была жалкая, ничтожная горстка: восемь израненных, истекающих последними силами кентавров, двое выживших из Просеки – Гард и Элрик, и трое людей из Дальнего Берега – Агрим, Ториан и Финн, юноша, чье тело и душа теперь были изувечены навсегда. Они сидели, уставившись в угасающее пламя, и мрачное, тяжёлое молчание, висевшее между ними, было громче и выразительнее любых слов.

– Путь в Аль-Марион долог и опасен, – начал Врондар, преодолевая хрипоту и боль в пересохшем горле. Его голос был слаб от потери крови и усталости, но в нем, как и в его воле, не дрогнула ни одна нота. – Мы, дети степи, не любим тесных каменных стен и чуждого запаха чужих очагов. Но сейчас это единственный путь, что видится мне в этой тьме. Императрица, сидящая в своем дворце, должна узнать правду о том, что творится на её восточных рубежах, пока ещё не поздно.

– Они не поверят нам, – мрачно, не отрывая взгляда от огня, произнес Гард. – Придворные в шелках и бархате, умытые духами, сочтут нас испуганными дикарями, нагнавшими на себя тени от собственных костров.

– Тогда мы заставим их поверить, – голос Агрима прозвучал тихо, но с той самой несгибаемой твердостью, что рождается у наковальни после тысячи ударов. Он перевел тяжёлый взгляд на Финна, который сидел, безучастно обхватив колени своей единственной оставшейся рукой. – Мы принесем им не просто слова или просьбы. Мы принесем им наши раны, наши шрамы. Мы принесем живую память о наших павших. Мы принесем его, – он кивнул в сторону Финна, – как доказательство. И если у сидящих в тех золотых стенах осталась хоть капля человеческой чести, они услышат наш рассказ и увидят нашу боль.

– Я пойду с вами, – без лишних раздумий, сразу сказал Гард. Элрик, его племянник, лишь молча, сурово кивнул, его пальцы до бела сжали рукоять тех самых вил, что стали его оружием.

Врондар, с трудом подавив прорывающийся стон, тяжело, опираясь на древко своего копья, поднялся на ноги. Его огромная тень, отброшенная догорающим пламенем, легла на всех собравшихся исполинским, объединяющим силуэтом.

– Отдыхайте, – повелел он, и в его голосе снова зазвучала неоспоримая власть вождя. – На рассвете, с первым лучом, мы выступаем. Наши копыта и ваши ноги должны нести нас на запад. Но дорога будет очень долгой, наши раны не понесут нас, как горные ручьи, и прямой дорогой нам тоже не пройти. Но идти или ползти надо… к надежде, что у нас ещё осталась.

Ночь над Просекой была тёмной, густой и беззвёздной, будто весь пепел от сожженных домов и тел поднялся и укрыл собой небо. Финн лежал, укрытый чужой попоной, но не мог сомкнуть глаз, отягощенных болью и мыслями. В культе его правой руки, там, где теперь была лишь перевязанная пустота, пылал неумолимый огонь – огонь фантомный, рожденный мозгом, но оттого не менее реальный и мучительный. Он смотрел на свои ноги в стоптанных, грязных сапогах, на единственную, судорожно сжатую в кулак кисть, и думал о долгой, бесконечной дороге, что ждала их всех с рассветом. О дороге, по которой ему, юноше, теперь предстояло идти до конца одноруким калекой, обузой для других.

Но сквозь густое, удушающее одеяло физической боли и душевного отчаяния, окутавшее его душу, начинал медленно пробиваться иной, холодный и твердый росток. Он ещё не был надеждой или верой. Скорее, это была голая, безрадостная решимость – тихая, безмолвная и твердая, как отполированный речной булыжник. Простая, неоспоримая мысль, которая застряла в его сознании и не желала уходить: он выжил. Его не добили там, на земле, его руку не отгрызли просто для забавы. Он, против всей логики и справедливости, остался жив. И теперь, ценой этой отнятой части себя, он был обязан, он был должен сделать так, чтобы страшные потери всех остальных – молодого Каэрона, доброго Ринала, всех этих незнакомых жителей Просеки – не оказались напрасными. Чтобы его собственное, исковерканное и перечеркнутое будущее обрело хоть какой-то, самый горький смысл в грядущей, великой битве с надвигающейся из-за Холмов тьмой.

ГЛАВА 2: КЛЯТВА

Тем временем, пока дым от горящих деревень висел в небе тяжёлыми, неподвижными саванами, превращая солнце в блеклое, оловянное блюдце, в самой сердцевине Чёрных Холмов, в их каменном нутре, копилась и вызревала иная, куда более страшная гроза. Та, что грозила поглотить в своем чёрном пламени не просто одну Империю, а весь известный мир, от ледяных пустошей до цветущих долин.

Те немногие, кто видел это место и сумел избежать жестокой участи, прозвали его в ужасе Железным Чревом. Оно не рожало и не давало жизнь, оно лишь пожирало её, без остатка и без жалости. Глубокая, зияющая котловина, что разверзлась в теле земли от огня, упавшего с неба, что принесло с собой семя вечной тьмы и открыло взору неистощимые залежи руды. За время ненасытной, хищной добычи железа эта рана лишь разрослась и углубилась, зияя теперь, как гниющая, никогда не заживающая язва.

Чрево казалось чёрным, живым и мерно дышащим чудовищем – от густого, ядовитого дыма десятков плавилен и от вечного, суетливого движения внутри, словно в муравейнике.

И тянулись к этой зияющей ране, как струятся мелкие, безымянные ручьи в одну большую, мутную и безжалостную реку, бесконечные, унылые вереницы пленников. Они брели по пыльным, выжженным дорогам степи, где от их босых или обутых в лохмотья ног поднимались рыжие облака пыли, и карабкались через каменные, безжизненные перевалы, оставляя на острых скалах следы своей крови и кожи от волочащихся цепей. Они были скованы друг с другом тяжёлой, холодной железной лентой, звено за звеном, живой, измученный, покорный скот, утративший последнюю надежду. Не воины и не герои – просто бледные, истощенные тела, последнее, хриплое дыхание умирающей на их глазах Империи.

Это был не город и не поселение, а гигантская, гноящаяся рана на теле когда-то плодородной степи, чудовищный сплав крепости, адской кузницы и гигантского скотного двора, обнесенный по кругу высокой, грубо сколоченной железной стеной с частоколом из заостренных, как копья, бревен. Бревна эти были черны от смолы и времени, и издали, в мареве дымного, дрожащего воздуха, и впрямь могли показаться ребрами какого-то исполинского, давно умершего и истлевшего зверя. За этой стеной кипела жизнь, лишённая всякой человеческой радости и смысла, жизнь, целиком и полностью подчиненная монотонному, оглушающему стуку молотов и шипению раскаленного металла, погружаемого в воду.

В самом центре этого хаоса, среди нестройного гула, стонов и грохота кузниц, высился курган. Он стоял в котловине, как тёмное, гниющее сердце, брошенное в чашу этой выжженной земли. Земля здесь казалась неестественно чёрной, будто пропитанной дегтем и старой, запёкшейся кровью. Поверхность его была обезображена глубокими рытвинами, словно гигантские когти вцепились в плоть мира и разорвали её; местами зияли провалы, ведущие в подземную тьму. Это был не просто холм. Он был осквернен в самой своей сути. Воздух вокруг него дрожал от тихого, назойливого гула, ощущаемого зубами и костями. От него не тянуло запахом земли или гнили – лишь тонкой, металлической пылью забвения и холодом, идущим из глубин, где никогда не светило солнце. На его вершине, уродливым наростом, лежало нечто, напоминавшее трон – неестественная пирамида, сплетенная из белесых костей. Это не были останки мифических исполинов, нет, это были самые обычные человеческие черепа и длинные берцовые кости, уложенные в чудовищное, но продуманное и пугающе симметричное подобие трона. Он высился посреди человеческих страданий не как их причина – он был их итогом, их квинтэссенцией, безмолвным и страшным монументом, впитавшим в себя всю боль, весь ужас и всю безнадежность того, что происходило вокруг. Он и был этим осквернением, его физическим воплощением.