Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 24)

Лориан, с Агримом на своей широкой, мускулистой, вздымающейся спине, врезался в строй врагов, как живой, разъяренный таран. Его копье, казавшееся в его опытных руках лёгким прутом, описало в задымленном, густом воздухе смертельную, широкую дугу. Древко со свистом рассекло пространство, сшибая с ног одного орка сокрушительным ударом по шлему, а затем, не сбавляя страшной инерции, с глухим, влажным хрустом ломающихся ребер вонзилось в бок другого. Тот отлетел, как тряпичная кукла, захлебываясь криком, который тут же перешел в кровавый, пузырящийся хрип, и рухнул, больше не поднимаясь.

Агрим, вцепившись одной рукой в густую, потную, пропахшую дымом и битвой гриву кентавра, чтобы не слететь, а другой своей могучей, привыкшей к тяжести, рукой обрушивал свой молот на орочьи головы. Это был не фехтовальный, точный удар, а мощное, короткое, сокрушительное движение сверху вниз, в котором была вся его накопленная ярость и горе.

Каждый раз, когда массивная металлическая голова молота встречалась с орочьим шлемом, по рукояти в его заскорузлую ладонь передавалась короткая, сладковато-горькая вибрация, отдающая в самое плечо. И каждый раз этому сотрясению предшествовал приглушенный, но оттого не менее жуткий и отчетливый хруст, похожий на звук ломающейся спелой тыквы. Медный, сладковато-горький, тошнотворный запах свежей, чёрной орочьей крови ударял в нос, густой и невыносимый, смешиваясь с едким запахом пота, животного страха и горького пепла.

Пока Лориан с Агримом крушили основную, густую толпу орков, Каэрон, молодой и пылкий, ринулся туда, где опасность была самой звериной, непредсказуемой и слепой – на варгов. Его лицо, обычно открытое и доброе, теперь было искажено не просто яростью, а каким-то первобытным, древним боевым исступлением. Ноздри его широко раздувались, впитывая тяжёлый запах крови и псины, исходящий от лохматых чудовищ. Он работал своим длинным, гибким копьем не с грубой, методичной силой, а с отчаянной, почти инстинктивной грацией юного зверя, описывая перед собой широкие, сдерживающие, угрожающие дуги. Острие копья, острое как бритва, то и дело впивалось в толстую, как броня, шкуру варгов, заставляя их отскакивать с яростным рычанием, но не нанося пока смертельных ран. Его задачей было удержать, отвлечь, не подпустить этих исполинских волков к незащищенной спине своего наездника, дать тому время и пространство для боя.

А Финн, спустившись на ноги и прижавшись спиной к горячему, покрытому липким потом и вздрагивающему от напряжения боку кентавра, был его глазами и его малой, но отчаянной мощью. Он не был могучим, закаленным в боях воином, его оружием было то, что валялось прямо под ногами – острые обломки кирпича, тяжёлые камни, вывороченные из старой мостовой. Дрожащей от страха и ярости, но на удивление точной и верной рукой он швырял их в морды надвигающихся чудовищ, целясь в самые уязвимые, незащищенные места. Один из камней, гладкий и тяжёлый, как кулак, булыжник, угодил прямо в жёлтый, горящий слепой ненавистью глаз ближайшего варга.

Раздался не крик, а нечто иное, более первобытное – высокий, пронзительный, раздирающий душу вой, полный такой животной, невыносимой боли и ярости, что от него стыла кровь в жилах и холодела кожа. Чудовище отпрянуло, тряся своей волчьей, усатой мордой, из которой теперь по щеке стекала густая, тёмная, почти чёрная жидкость, смешиваясь с пенящейся слюной. Его могучие, когтистые лапы, способные распороть коня одним ударом, заскребли по земле в бессильной, слепой злобе. И на миг в его оставшемся безумном глазе, помимо вечного голода, появилось нечто новое и страшное – настоящая, физическая боль и животный, панический страх.

Пока на земле бушевала стальная, оглушительная буря, Аэлина, не сходя с места у самого края площади, была тихой, невидимой и безошибочной смертью, приходящей с расстояния. Её лук, тугой и упругий, гудел в её сильных руках, как разгневанный, смертоносный рой шершней, и эта тонкая песня была предсмертным гимном для каждой из её целей. Каждая выпущенная ею стрела находила свою жертву с ужасающей, почти математической, нечеловеческой точностью, будто она не стреляла, а просто указывала пальцем в темноте, обрекая на немедленную гибель.

Один орк, разъяренный до потери разума и не видящий ничего, кроме раненого юноши с вилами, занес свою кривую, зазубренную секиру для последнего, сокрушительного удара. В следующее мгновение тонкий, с оперением древковый снаряд с глухим, влажным стуком вонзился ему в шею, чуть ниже уха. Острое железное острие прошло насквозь, разорвав горло и перебив яремную вену. Злобный, победный крик захлебнулся, превратившись в хриплый, пузырящийся, клокочущий звук. Орк упал на колени, выпустив оружие из ослабевших пальцев, и рухнул лицом в липкую грязь, а из его перерезанного горла хлынул на землю тёмный, почти чёрный, бесконечный поток.

Почти сразу же тетива снова запела свою короткую, зловещую песню. Вторая стрела, описав плавную, почти невесомую дугу, впилась в открытую, слюнявую пасть варга, который, игнорируя угрозу копий, рванулся к самому Врондару. Дерево и сталь вошли глубоко в мягкие ткани глотки, перекрывая дыхание и начисто заглушая победный рык. Чудовище, издав клокочущий, захлебывающийся звук, похожий на лопнувший мех, рухнуло наземь в судорожном, предсмертном броске, своим тяжёлым, безжизненным телом сбивая с ног другого варга и на миг парализуя его ярость внезапностью этой смерти.

Площадь окончательно, бесповоротно утратила своё былое, мирное подобие и превратилась в нечто неописуемое, в видение самого ада. Это была уже не площадь, а клокочущий, дымящийся котел, где варилась и пенилась сама смерть. Воздух в нем был густым, едким и тяжёлым, он не просто дрожал, он вибрировал, звенел от множества звуков, слившихся в один сплошной, оглушительный, давящий гул. В нем тонул сухой лязг стали о сталь, отчаянные, оборванные на полуслове крики людей, предсмертные хрипы орков и непрерывное, низкое, утробное рычание варгов, в котором теперь слышалась не только слепая ярость, но и боль, и страх.

Земля под ногами перестала быть землей. Она была насыщена кровью до состояния липкой, багровой, хлюпающей грязи, которая чавкала и хлюпала при каждом шаге, при каждом падении ещё живого тела. И ноги, и копыта, и лапы вязли в ней, как в болотной трясине, с каждым движением выпуская новый фонтанчик брызг. Повсюду, куда только падал взгляд, валялись обрывки и клочья того, что ещё недавно было живыми, дышащими существами. Отрубленные, зеленоватые орочьи пальцы, сжимавшиеся в посмертной судороге, целые кисти рук, отлетевшие далеко от своих хозяев. Черепа, разожжённые ударами молотов и копий, превратились в бесформенные массы, где осколки костей и серое вещество мозга слились в одну розовато-серую, дымящуюся кашу. Из распоротых острыми клинками животов и орков, и могучих кентавров, вываливались наружу дымящиеся на холодном утреннем воздухе кишки, расползаясь по земле скользкими, отвратительными, пульсирующими клубками. И над всем этим стоял тот самый сладковатый, тошнотворный запах – запах смерти, горячей крови и разорванных внутренностей, который уже никогда не выветрится из памяти тех, кто его почувствовал.

Запах стоял невыносимый, физически осязаемый, впитывающийся в одежду, в волосы, в самые поры. Медная, сладковатая вонь крови, едкий, тошнотворный дух пролитых и растоптанных внутренностей, удушливый смрад гари и кислого пота, – всё это смешалось в одну удушливую, ядовитую смесь, от которой нещадно першило в горле и слезились глаза, застилая взгляд пеленой. Сражение окончательно утратило всякую форму и смысл, превратившись в хаотичную, ужасающую, первобытную резню, где каждый выживал как мог, и где сама смерть, казалось, захлебывалась и тонула в избытке своей собственной кровавой жатвы.

Один из орков, уцелевший в первой сокрушительной атаке, попытался подобраться к Агриму сбоку, его кривой, зазубренный ятаган был занесен для короткого, убийственного удара в незащищенный бок. Но старый кузнец, ведомый обострившимся до предела боевым инстинктом, резко, почти не глядя, развернулся на спине Лориана и со всей своей накопленной, немалой силы всадил тяжёлый молот прямо в грудную клетку противника. Тот с глухим, похожим на стон выдохом отлетел, его грудина провалилась внутрь с отвратительным хрустом ломающихся ребер, а изо рта, вместо крика, хлынула густая пузырящаяся пена.

Двое выживших жителей Просеки, ещё мгновение назад стоявшие на краю неминуемой гибели у горящей стены, увидели нежданную, почти чудесную помощь, и в их измождённых, истекающих силами телах вспыхнул последний, отчаянный, яростный огонь. Усталость, боль, животный страх, – всё было вмиг сметено этим яростным, всепоглощающим приливом надежды. Они больше не были беспомощными мишенями, покорно ожидающими смерти. Они снова, пусть и на миг, стали воинами, защищающими свою землю.

Мужик с топором, чье тело было одним сплошным, огромным синяком и зияющей раной, с низким, громоподобным рыком, в котором разом выплеснулись вся его накопленная боль и слепая ярость, рванулся вперед, как раненый медведь. Он обрушил своё тяжёлое, зазубренное лезвие на толстую шею ближайшего варга, оглушенного падением своего сородича. Удар был страшен в своей простой, грубой мощи. Голова чудовища с глухим, влажным чмоком отделилась от туловища, перевернулась и упала на землю, чтобы с тупым, мягким стуком покатиться по окровавленной, вязкой грязи, оставляя за собой длинный, багровый след. Тело варга ещё несколько секунд билось в слепой, бессмысленной агонии, судорожно дергая мощными лапами и заливая всё вокруг фонтаном крови.