Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 23)

Отряд мчался к Просеке, и ещё до подхода, за версту, стало ясно по гулу и смраду, что здесь происходит нечто иное, отличное от прежнего безмолвия. Воздух был густым, колючим и тяжёлым, пропитанный не только привычным запахом дыма от горящих сараев и амбаров, но и тем особым, сладковато-приторным смрадом горелого мяса, в котором безошибочно узнавался запах человеческой плоти, тлеющей на кострах.

Над деревней стоял сплошной, оглушительный гул – хаотичная, дикая смесь лязга стали о сталь, глухого рыка варгов, хриплых, гортанных выкриков орков и отчаянных, полных последнего ужаса и надежды голосов людей. Для Агрима, всё ещё оглушенного гробовой, мёртвой тишиной, что царила в Дальнем Берегу и Каменном Броде, эти звуки были почти что болезненным облегчением. Они означали, что здесь битва ещё кипела, что здесь ещё оставалась жизнь, которую можно было попытаться отстоять, за которую ещё можно было сражаться.

Они вырвались, наконец, на центральную, утоптанную площадь Просеки, и от того, что они там увидели, у них похолодело внутри, будто выпили ледяной воды. Это была не картина сражения, а картина его горького, беспощадного и кровавого конца. Воздух был густым и тяжёлым, пахло гарью, медной кровью и едкой вонью страха и смерти. Повсюду, куда хватало глаза, лежали тела: люди в простых, пропитанных потом холщовых рубахах, и грубые, коренастые, зеленокожие фигуры орков, навеки сплетенные в последних, смертельных объятиях. Громких криков уже не было, только тихий, завывающий стон раненого ветра, гулявшего между почерневшими, дымящимися домами.

Посреди всего этого разгрома и хаоса, у стены догорающего, почерневшего амбара, стояли двое, прислонившись друг к другу спинами. Последние, кто ещё держался на ногах во всей Просеке.

Старший был бородач, могучий и кряжистый, как старый, многовековой дуб, но теперь этот дуб был изранен, изрублен и истекал живительным соком. Его лицо, грубое и обветренное, было залито запёкшейся и свежей кровью, которая ручьем стекала из глубокой, зияющей раны на брови, терялась в густой, седой щетине на щеках и тяжёлыми каплями падала на его просмоленную, заскорузлую кожаную куртку. В его жилистых, напряженных до дрожи руках был тяжёлый, с длинным древком топор дровосека. Лезвие топора, обычно блестящее и острое, теперь было тусклым, зазубренным и липким от тёмной, почти чёрной, чужой крови. У его ног, на утоптанной, залитой кровью земле, корчились в предсмертных судорогах двое орков. Одному удар раскроил плечо и ключицу, и в глубоком рваном разрезе мерцала жутковатая белизна кости. Второму он отсек руку по самый локоть, и та лежала чуть поодаль, пальцы, всё ещё судорожно сжатые в кулак – отдельная и жуткая деталь на общем фоне вселенского ужаса.

Прислонившись к нему плечом, будто черпая в его непоколебимой стойкости последние силы, стоял юноша, почти мальчик. Его лицо было белым, как только что выпавший снег, а тонкие губы посинели от боли или страха, а может, и от того, и от другого сразу. Он дышал коротко и прерывисто, и каждый новый вдох давался ему с видимым, мучительным усилием. Из глубокого, рваного пореза на его худом плече медленно, словно нехотя, сочилась кровь. Она не била фонтаном, а лишь густо набиралась в ране и потом сползала вниз по его безвольной руке, растекаясь по простой, домотканой холщовой рубахе всё расширяющимся, багровым пятном. В его дрожащих, почти детских, не знавших тяжёлого труда, руках он судорожно сжимал окровавленные, тупые вилы – неуклюжее, мирное оружие пахаря, ставшее в этот миг последним аргументом между жизнью и неминуемой смертью. Они стояли спиной к горящей, потрескивающей стене, эти двое – израненный великан и бледный, испуганный мальчик, – и в их молчаливой, отчаянной позе читалось всё: и безысходность, и ярость, и какая-то пронзительная, непобедимая надежда, которую уже нельзя было отнять.

Вокруг них, в зловещем, постоянно меняющемся танце света и тени, отбрасываемом пляшущими языками пламени, медленно, неумолимо смыкалось стальное, безжалостное кольцо. Их было не меньше десятка. Они смыкались полукругом, неторопливо, как морской прилив, подступающий к последнему, одинокому клочку суши. Пляшущий, неровный свет от горящего амбара бросал на их зелёные лица дикие, неверные тени, отчего их резкие, уродливые черты и глубокие ритуальные шрамы казались ещё страшнее и отталкивающе. Они не кричали, не торопились, не суетились. Их ухмылки были спокойны и уверенны, ухмылки опытных охотников, которые знают, что добыча уже в ловушке и не уйдет. В их свиноподобных, узких глазах-щелочках читался не просто звериный голод, а холодный, расчетливый, методичный азарт. Они наслаждались этим моментом, этим последним напряжением перед финалом, видя, как отчаянно, как птицы в клетке, бьются сердца в груди у этих двоих.

За ними копошилась иная, более звериная и первобытная угроза. Три варга, огромные, как молодые быки, переминались с лапы на лапу в вязкой от крови и грязи земле. Грубая, свалявшаяся шерсть на их мощных загривках стояла дыбом, а низкое, непрерывное, утробное рычание вибрировало в воздухе, глубже и страшнее любого человеческого крика или гортанного выкрика орка. Их мускулистые, перекатывающиеся под кожей тела были напряжены, как тетивы, готовые в любой миг разжаться в смертельном, неудержимом прыжке. Их жёлтые, лишённые всякой мысли, но наполненные бездонной хищной жаждой глаза, не отрывались ни на секунду от двух живых, тёплых мишеней. Они уже чуяли теплоту их плоти, уже предвкушали, как их острые, как бритвы, клыки разорвут кожу, а горячая, соленая кровь хлынет им в глотки.

Орк в рогатом, испещренном зазубринами шлеме, чья потрескавшаяся от старости кираса была усеяна жуткими трофеями – высохшими, почерневшими человеческими ушами, – резко, без лишних движений взмахнул рукой. Движение было отточенным, привычным, лишённым всякой суеты.

– Луки! – его голос, хриплый и глухой, прозвучал точно скрежет булыжников на дне пересохшего ручья. – Покончим с этим отребьем! Не тратьте зря силы!

Полдюжины лучников, стоявших на невысоком пригорке у колодца, двинулись с мёртвой, бездушной синхронностью марионеток. Короткие, склепанные из тёмного рога и чёрного дерева луки поднялись как одно. Тетивы натянулись с негромким, но зловещим, похожим на шипение змеи шелестом. Железные, отточенные до бритвенной остроты наконечники стрел, холодные и безжалостные, теперь поймали отблески бушующего пожара и горели в полумраке багровыми, как раскаленные угли, точками, словно глаза проснувшихся демонов. Все они были безжалостно нацелены в самый центр – в широкую грудь бородача и в белое, как полотно, беззащитное тело юноши.

Мужик с топором не дрогнул, не отпрянул. Он лишь глубже прижался к спине юноши, стиснув свои зубы так, что на его обветренных скулах выступили твердые, как камень, желваки. Его взгляд, тяжёлый, усталый и полный неизбывной горечи, был прикован к лицу орка в рогатом шлеме, словно он пытался запечатлеть эти уродливые черты навеки, чтобы унести их с собой в самое небытие. Юноша же, напротив, не смог сдержать короткий, прерывистый, полный отчаяния вздох. Он зажмурился, его тонкие пальцы судорожно, до побеления костяшек сжали древко вил, и всё его молодое, не успевшее пожить существо, казалось, сжалось в комок в ожидании неминуемого удара. Воздух застыл, густой, раскаленный и тяжёлый. Казалось, ещё одно мгновение – одно-единственное, последнее биение сердца, – и их тела превратятся в изодранные, окровавленные решета, прошитые стальными иглами.

Но этого не успело случиться. Воздух над площадью, только что гудевший от зловещей, предсмертной тишины, был внезапно, с силой разорван. Его разорвал крик – не просто громкий, а рвущий душу, низкий и протяжный, как набат, зовущий не к молитве, а к последней битве. Он шел не от горящего амбара, а со стороны тёмных, дымных переулков, откуда орки меньше всего ждали подмоги.

– ЗА СТЕПЬ! ЗА КРОВЬ НАШИХ СОРДИЧЕЙ!

Это проревел Врондар, вкладывая в этот клич всю ярость и боль за сожженные деревни. И в тот же миг его длинное, тяжёлое, отполированное руками копье, пущенное с силой, способной свалить с ног быка, рассекло задымленное, зловещее пространство площади. Удар пришелся с чудовищной силой и точностью. Острое, отполированное до синевы железное острие с размаху вонзилось в глотку орка-лучника, стоявшего в центре строя. Сила броска была такова, что толстое, упругое древко прошло насквозь, и окровавленный, зазубренный наконечник вышел с другой стороны шеи, раздробив позвонки и разорвав мышцы и сухожилия. Орк, ещё мгновение назад целившийся в беззащитные фигуры у стены, был отброшен с ног, как пустая кукла. Он полетел с невысокого возвышения у колодца, и в полете из его разрушенного горла вырывались не крики, а лишь хриплые, клокочущие звуки, когда лёгкие наполнялись его же собственной, горячей кровью. Он рухнул на землю, и его тело ещё долго и судорожно билось в агонии, выписывая на утоптанной, залитой кровью земле жуткие, непроизвольные узоры.

Но не было и секунды на то, чтобы осознать эту внезапную смерть. Ещё до того, как тело лучника окончательно обмякло, на орков, застывших в ошеломлении и неверии, обрушилась настоящая стальная лавина. Из тёмных переулков, как внезапно нахлынувшая буря, вынеслись кентавры. Два десятка. Силуэты их, искаженные пляшущим, неровным светом пожара, казались огромными, нереальными, вышедшими из самого кошмара. Копья были опущены, образуя смертоносный частокол, но и короткие кривые сабли орков уже начинали свой отчаянный, яростный взлет. Грохот десятков копыт по мерзлой, потрескавшейся земле сливался в сплошной, оглушительный гул, от которого, казалось, дрожала сама земля под ногами. Это было уже не сражение, где противники меряются силой и умением. Это была стремительная и безудержная резня, неудержимая, как внезапно сорвавшаяся с гор лавина, сметающая всё на своем пути. Длинные, тяжёлые копья кентавров, разящие с высоты их могучего роста, против кривых орочьих клинков, которые теперь казались жалкими, игрушечными и бесполезными перед этой стальной бурей.