Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 22)

– Сначала – туда, – сказал он, и в его голосе, похожем на подземный гул, не было и тени места для споров. – Сначала мы попытаемся спасти тех, кого ещё можно спасти. А уж потом, если останемся живы, вы отправитесь в свою каменную столицу.

Без лишних слов, без суеты кентавры, словно по единой команде, опустились на землю, подставляя людям свои мощные, покрытые потом спины. Их мускулистые, вздрагивающие бока подрагивали от сдерживаемого напряжения, а горячая, упругая кожа слегка дымилась на утреннем, прохладном воздухе.

– Садитесь, – сказал Лориан, и его голос звучал глухо и коротко, как удар топора по сырому дереву. – Держитесь за гриву покрепче. Наши копья прикроют вас в бою, а наши ноги понесут вас быстрее, чем скачут вражеские варги.

Агрим тяжело, с трудом устроился на широкой, как щит, спине Лориана, ощущая под собой живое, упругое движение могучих мышц. Финн, лёгкий и проворный, словно белка, вскарабкался на молодого Каэрона. Аэлина осторожно, почти матерински помогла бледному Ториану устроиться на себя, чтобы он не свалился из-за своей перебитой, мучительно ноющей руки.

Когда все, затаив дыхание, уселись, маленький отряд тронулся с места. Сначала неспешным шагом, затем перешли на резвую рысь, и наконец они понеслись вперед, сливаясь в единое, странное целое – люди и древние дети степи, чьи мощные копыта выбивали сухую, частую дробь по твердой, безжалостной земле. Они мчались на юго-восток, туда, где над тёмным лесом поднимались два новых, как чёрные пальцы, столба дыма, обещавшие новые смерть и отчаяние.

Агрим, держась за тёплую, влажную шею Лориана, в последний раз обернулся через плечо. Он увидел почерневшие, обугленные бревна своей кузницы, пустые, зияющие глазницы окон и тусклое, зловещее зарево над тем, что ещё вчера было его домом, его жизнью и его миром. Затем он с силой повернулся лицом к дыму на горизонте, понимая в глубине души, что впереди его ждут лишь новые пожары, новые потери, и долгая дорога в далекую столицу, где равнодушные, сытые правители могли одним росчерком пера погубить все их надежды.

Отряд ворвался в Каменный Брод ещё до полудня, но истинное утро здесь так и не наступило. Солнце, поднимавшееся из-за дальних холмов, освещало не покрытые алмазной росой поля, а дымящиеся, зловонные головешки и почерневшие каменные стены.

Воздух был густым, тяжёлым и трудным для дыхания. Пахло едким дымом, гарью и чем-то сладковатым, тошнотворно-приторным – запахом горелой плоти, в котором угадывалось нечто большее, чем просто павший в загонах скот. Дым, плотный и удушливый, стелился низко по земле, медленно, лениво ползая между развалинами, словно не решаясь подняться выше, к чистому небу, словно стыдясь того, что ему пришлось увидеть и в чем пришлось участвовать.

Дома – обугленные, почерневшие скелеты, с пустыми, зияющими проемами, —там, где раньше были окна и двери, впускавшие в себя свет и жизнь. Возле колодца, на утоптанной до каменной твердости земле, лежал, застыв в вечном падении, старик. Он так и не успел поднять своё опрокинутое деревянное ведро. Его высохшая рука всё ещё сжимала рукоять журавля с мёртвой хваткой, а голова была превращена во что-то бесформенное, мокрое и тёмное, что уже не походило на человеческое. Вокруг, глубоко впитавшись в сухую, растрескавшуюся землю, растекалось большое, неправильной формы пятно запёкшейся, почти чёрной крови.

Отряд двинулся дальше, к центру деревни, где когда-то была площадь, сердце поселения. И тут Финн, сидевший на спине Каэрона, резко, с судорожным вздохом отвернулся. Его спина сгорбилась, а худые плечи затряслись от беззвучных, давящих изнутри рыданий, которые он не в силах был сдержать.

Там, на утоптанной земле, где, вероятно, ещё недавно веселились и плясали на празднике урожая, лежали в неестественных, сломанных позах женщины. Их не просто убили. С ними обошлись с такой методичной, выверенной жестокостью, что от этого зрелища перехватывало дыхание и холодела кровь. Одна, молодая, со светлыми, растрепанными волосами, раскинулась на спине. Её тело было разрезано от горла до самого низа живота глубокой, почти что хирургически аккуратной раной, обнажавшей то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не должно быть видно постороннему глазу. Рядом другая, седая, сморщенная женщина, лежала, протянув вперед окровавленные, обрубленные культи вместо рук. Она, видимо, пыталась доползти до чего-то или кого-то, и так и застыла в этом последнем, отчаянном движении, навеки запечатленном смертью.

– Духи предков… – прошептал Лориан, и его могучий круп под Агримом содрогнулся, как от удара. – Что за тварь, что за исчадие ада это сделало?

Врондар, не говоря ни слова, медленно, словно на параде смерти, подвел отряд к низкому, приземистому зданию из тёмного, почерневшего дерева, у которого когда-то висела вывеска сельской школы. У входной двери, с страшной силой пригвожденный к косяку своим же игрушечным деревянным мечом, висел, не касаясь ногами земли, мальчик лет десяти. Его глаза, широко раскрытые от последнего, недетского ужаса, смотрели в бледнеющее небо, не видя восходящего солнца, которое уже никогда не согреет его.

В загоне для скота, на утоптанной навозом и теперь пропитанной кровью земле, лежали, как скошенные колосья, мужчины. Они погибли с косами и вилами в руках, так и не успев поднять их как следует против нападавших. Один, широкоплечий детина, лежал на спине, в его сжатом, могучем кулаке навеки застыл пастуший рог. Он так и не успел протрубить тревогу – его горло было перерезано одним точным, почти небрежным ударом, оставившим глубокую, зияющую рану.

Ни одного тела орка. Ни одного павшего варга. Только мёртвые, изуродованные люди и гробовая, всепоглощающая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим, похожим на стрекот насекомых потрескиванием горящих где-то балок.

Агрим медленно, как старик, сполз со спины Лориана. Ноги его, всегда такие твердые и надежные, вдруг подкосились, и он тяжело, со стуком опустился на колени в пыль. Прямо перед ним, в серой пыли, лежала, прижавшись к стене, молодая женщина. Она крепко, с материнской силой прижимала к своей груди младенца, завернутого в синее шерстяное одеяло, и в первый миг казалось, что они просто спят, укрывшись от утреннего холода. Но длинное, тяжёлое, с чёрным древком копье прошло навылет через её спину, через маленькое тельце ребенка и глубоко вошло в землю, намертво скрепив их в этом последнем, вечном объятии.

– Они спали… – прошептал Финн, и его голос был тихим, надтреснутым и полным бездонного ужаса от простой и от того ещё более страшной догадки. – Когда на них напали…

Ториан не плакал. Он стоял неподвижно, как истукан, вглядываясь в почерневшие, обугленные бревна и зияющие пустотой стены местного трактира. Это место, с его распахнутыми настежь дверями и разбросанной утварью, было до жути, до боли похоже на его собственный дом, на «Последний Привал», где он вырос, где его мать, Лира, перетирала кружки. Его лицо, бледное и грязное, не выражало никаких чувств, будто было высечено из холодного камня. Но в его сжатых до хруста челюстях, в белых от нечеловеческого напряжения костяшках пальцев и в тяжёлом, мерном, словно работающих кузнечных мехах, дыхании, чувствовалась глухая, бездонная, копившаяся ярость. Она была такой огромной и всепоглощающей, что не находила выхода ни в слезах, ни в крике, и потому оставалась внутри, холодной, безмолвной и страшной, как сама смерть.

Врондар тяжело, словно неся на своих плечах всю тяжесть увиденного, ступил вперед, и его высокая, исполинская тень упала на Агрима, всё ещё стоявшего на коленях в пыли и пепле.

– Это не битва, – произнес старый кентавр. Его голос звучал приглушенно и мрачно, словно доносясь из самой глубины веков, из-под земли. – В битве сходятся воины, и у смерти там есть своё лицо и своё имя. А это… это бойня. Как будто садовник выпалывает сорную траву. Они очищают эту землю под корень. И делают свою чёрную работу в полной тишине, чтобы ни один предсмертный крик не успел донестись до тех, кто ещё мог бы его услышать и прийти на помощь.

Он медленно, тяжело повернулся к своему небольшому отряду. В глазах кентавра, обычно таких спокойных и мудрых, теперь горел тот же холодный и твердый огонь, что и во взглядах людей, видевших гибель всего, что им было дорого.

– Вторая деревня, – сказал Врондар, и в этих словах была вся горечь неизбежности. – Возможно, мы ещё успеем. Но приготовьте свои сердца. Будьте готовы увидеть это снова. И, возможно, снова.

Они снова пустились в путь, но теперь ими двигало не одно лишь слепое чувство ярости и мести. К нему прибавился новый, леденящий душу до самого дна ужас, поселившийся глубоко внутри, в том месте, где раньше жила надежда. Они наконец-то поняли, с чем столкнулись лицом к лицу. Это был не обычный враг, не орда разбойников, с которыми можно сойтись в честном, яростном бою.

Перед ними была чума. Безликая, бездушная, всепоглощающая сила, не знающая ни жалости, ни гнева, ни милосердия, лишь холодное, методичное, неумолимое уничтожение всего живого. И эта чума медленно продвигалась по восточным рубежам, и там, где она проходила, не оставалось ни жизни, ни ответов, ни будущего, а только немые, окровавленные руины и вечные, неразрешимые вопросы, повисавшие в дымном, отравленном воздухе.