Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 21)

Дальний Берег лежал в руинах, стертый с лица земли. Не было больше ни мельницы Борена, ни трактира «Последний Привал», ни целых, пахнущих деревом и жизнью домов. Были лишь чёрные головешки, обугленные, зияющие остовы стен да почерневшие, мёртвые сады. И люди, оставшиеся в живых, их были единицы, до жути мало, стояли посреди этого всеобщего пепелища, не в силах осознать всю бездну и масштаб своей потери. Они выжили, чудом уцелели, но их мир, их прошлое и будущее были мертвы.

Среди этого всепоглощающего пепелища, опираясь на свой зазубренный, окровавленный молот, стоял, как последний столп, Агрим. Рядом с ним, держась за свою перебитую, самодельно перевязанную руку, был бледный сын трактирщицы, его молодое лицо искажено не столько физической болью, сколько шоком и потерей. Чуть поодаль, весь в запёкшейся крови своих верных собак, но чудом уцелевший, сидел на земле юный пастух Финн, безучастно и пусто глядя в дымящуюся перед ним пустоту. Они были одни, совершенно одни. Всё, что они знали, любили и берегли, было уничтожено, обращено в пепел.

И в этой гнетущей, мёртвой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей, раздался мерный, твердый, неумолимый топот. Старый Врондар, его могучий бок был иссечен свежим, сочащимся шрамом, а пышная грива спутана и пропитана запёкшейся кровью, медленно подошел к ним. Его мудрые, усталые до глубины души глаза, обвели уцелевших – кузнеца, испуганного мальчика и юношу, чьи прекрасные мечты сгорели дотла в одну ночь.

– Они ушли, но они вернутся, – голос кентавра был тих, почти шёпотом, но звучал зловещим набатом в утренней тишине. – И мы будем ждать их здесь, на своей земле. А вам… вам нельзя оставаться здесь. Пепел – плохая подушка для головы, а тени мёртвых – плохие и беспощадные соседи.

Он медленно повернул свою тяжёлую голову в сторону, откуда скрылся враг, в сторону восточной степи.

– Они забрали ваших. Наша степь велика и безжалостна, но мы, её дети, знаем все её тайные тропы. Решение теперь за вами. Остаться здесь, среди развалин, и умереть в следующую такую же ночь… или стать острой тенью на их пути, гвоздём в их подошве. Выбор не из лёгких. Но выбирать придется. И выбирать сейчас.

Агрим медленно, с трудом поднял голову. Каждое движение отзывалось болью в израненном теле, но эта физическая боль была ничто по сравнению с той глубокой, ноющей раной, что зияла в его сердце. Он посмотрел на дымящиеся, ещё тёплые руины, на почерневшие тела погибших друзей и соседей, а затем медленно, словно поворачивая тяжёлый жернов, перевел свой взгляд на восток, туда, где в утренней дымке скрылись похитители с его последней надеждой. В его глазах, налитых кровью и бездонной усталостью, вспыхнул и разгорелся не знакомый огонь домашнего очага, а холодное, стальное, мрачное пламя, пламя мести и последней, отчаянной надежды.

– Мы пойдем за ними, – произнес он тихо, хрипло, но так, что эти слова прозвучали в звенящей тишине громче любого боевого клича. – Мы найдём их. Или сложим свои кости в этой проклятой степи. Другого пути для нас больше нет.

Он повернулся к своим немногим уцелевшим спутникам, к бледному, но поднявшему голову сыну трактирщицы, к Финну, в чьих опустошенных глазах вдруг, как искра в пепле, мелькнул отблеск того самого стального огня.

– Мы возьмем с собой то, что от нас осталось. Воду, что ещё можно пить, не захлебнувшись. Сталь, что ещё можно точить до остроты бритвы. И эту ярость, – он ударил себя в грудь окровавленным, мозолистым кулаком. – Её у нас отнять не смогли. Мы пойдем по их кровавому следу. И мы вернем наших. Или отомстим за них так, что эхо нашего гнева будет звучать в их чёрных землях вечность. Клянусь памятью этого места. Клянусь прахом наших очагов.

Это была не клятва, данная богам, которые отвернулись. Это был обет, данный самой тьме. И тьма, притаившаяся на востоке, услышала его.

– Нет, – ответил Врондар, и в его голосе, хриплом от дыма и усталости, прозвучала тяжёлая, как подземный гул, решимость. Он окинул взглядом своих уцелевших, израненных воинов, два десятка кентавров, чьи доспехи были испещрены свежими шрамами, а пышные гривы спутаны пылью, потом и кровью. – Мы не будем мчаться очертя голову в саму пасть к этой тени. Мои разведчики доносили, что за Чёрными Холмами собирается не просто орда. Там вьет своё гнездо нечто древнее и куда более жуткое, чем орки и их прирученные звери. – Его взгляд, мудрый и усталый до самого основания души, перешел с Агрима на Финна, затем на тлеющие, словно раны, руины вокруг. – Сила, что поднимается там, не знакома мне, и это пугает куда больше, чем тысяча голодных варгов. Вопрос в том, зачем она? И куда смотрит великая империя, пока её восточные рубежи обращаются в пепел, а люди, которым она клялась в защите, угоняются в плен?

Он сделал паузу, дав этим страшным словам повиснуть в звенящей, мёртвой тишине.

– Мы пойдем, – продолжал он, и его голос стал тверже, как закаленная сталь. – Но не как слепые мстители, а как зрячие разведчики. Мы узнаем, с чем в действительности имеем дело. И если Империя ослепла и оглохла, то мы станем её глазами и ушами, её болью и её памятью. А потом… потом мы вернемся с ответом. И если понадобится, мы поднимем на ноги всю степь, от соленых озер до самых снежных пиков. Но для этого нам нужны не только острые копья и тугие луки. Нам нужны те, кто знает камень и сталь, – он пристально посмотрел на Агрима. – И те, кто помнит дороги и звёзды, – его тяжёлый взгляд скользнул по Финну.

– Вы хотите мести? Она ждёт вас там, впереди. Но это будет не слепая ярость. Это будет тяжёлый молот, что бьет точно в наковальню, а не по воздуху. Решайте. Сейчас.

Агрим, всё ещё сжимающий свой молот так, будто это единственное, что осталось от его прежней, сгоревшей жизни, медленно провел ладонью по лицу, оставляя грязные полосы в слое сажи и засохшей крови.

– Я понесу эту весть в Аль-Марион, – сказал он твердо, и в его голосе не было места сомнениям. – Но не один. Финн знает степные тропы, а мне есть что сказать их правителям. Я сражался с ними лицом к лицу…

Его взгляд упал на бледного сына трактирщицы.

– И он тоже должен идти с нами. Его мать… – Агрим замолк, сглотнув ком в горле, но все и так поняли без слов. Вдова Лира, хранительница очага, была среди тех, кого утащили в плен, в неизвестность.

Сын трактирщицы, которого звали Ториан, с трудом, превозмогая пронзительную боль, поднялся на ноги.

– Я дойду, – просто сказал он, и в этом простом слове была вся его юная, изломанная душа. – Расскажу им… расскажу, что видел своими глазами.

Финн, до сих пор молчавший, словно пораженный громом, поднял голову. В его глазах, ещё недавно пустых и бездонных от горя, затеплился маленький, но упрямый огонек.

– Я пойду. Я быстр и знаю все тропы, как свои пять пальцев. Я… я должен хоть что-то сделать. Хоть что-то.

Врондар изучающе, внимательно посмотрел на троих людей: кузнеца, мальчика и юношу. Затем медленно кивнул своей тяжёлой головой.

– Опыт закаленного воина и живое свидетельство того, кто видел гибель своего дома… это пробьет даже каменные сердца, если они ещё совсем не очерствели.

Он повернулся к своим молчаливым воинам.

– Кто из детей степи готов стать скакуном и проводником для этих посланцев людей?

Из строя, не колеблясь, выступили трое кентавров – молодой, пышущий здоровьем воин по имени Каэрон, седовласый, весь в шрамах – Лориан и стройная кентавр-дева Аэлина с большим луком за спиной и умными, серьезными глазами.

– Мы доставим их к Вратам Аль-Мариона быстрее, чем ветер принесет весть о пожаре, – сказал Лориан, и в его голосе звучала уверенность, рожденная в сотнях походов.

Агрим, Ториан и Финн молча обменялись тяжёлыми, полными глубокого смысла взглядами. Сама мысль о том, чтобы оседлать живого, разумного кентавра, была для них чуждой, почти кощунственной, но в этой гибельной тишине это был не акт укрощения или унижения, а жест высшего, отчаянного доверия и суровой необходимости, продиктованной самой смертью.

– Наша честь – быть вашим скакуном в этот последний час, – добавила Аэлина, её голос был чист и тверд, как горный хрусталь. – Пусть наши спины станут живым мостом между степью и вашей каменной империей.

Врондар одобрительно, с лёгкой горечью хмыкнул.

– Итак, решено. Вы трое, – его тяжёлый взгляд скользнул по измождённым людям, – и вы трое, – он кивнул в сторону своих сородичей. – Шесть против всей тьмы, что грядет. Мало. До смешного, до слез мало. Но это начало. Собирайтесь. Берите только то, что нужно для долгого пути. Вода, острое оружие и горькая правда. Всё остальное оставьте пеплу и памяти.

И в тот самый миг, когда казалось, что путь их предопределён и ясен, с юго-востока, из-за тёмной линии холмов, до них дотянулись два зловещих дымных столба. Они были густыми, жирными и чёрными, гораздо чернее и зловещее тех, что медленно, устало поднимались над остывающими руинами Дальнего Берега. Это горели другие деревни, такие же беззащитные, мирные и обреченные.

Врондар сжал древко своего копья так, что его толстые, узловатые пальцы побелели от напряжения. Он смотрел на этот новый дым, и его лицо, испещренное глубокими морщинами и старыми шрамами, стало жёстким и неподвижным, как высеченное из гранита.