Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 20)

Их было не менее полусотни, и казалось, сама степь пришла в движение, обрушиваясь на осквернителей. Мощные, загорелые торсы лучших лучников и копейщиков, слитые воедино с мускулистыми туловищами сильнейших скакунов, представляли собой идеальную, созданную самой природой боевую машину. Длинные, отполированные руками копья, украшенные перьями степных орлов, были направлены вперед, как иглы гигантского дикобраза, а тетивы туго натянутых, сложносоставных луков пели свою тонкую, зловещую песню неминуемой смерти. Их вожак, старый воин с седой, заплетенной в сложные ритуальные косы гривой и лицом, испещренным шрамами множества сражений, как карта его долгой жизни, поднял своё тяжёлое копье, и его голос, подобный раскату подземного толчка, прогремел над полем боя, заглушая на мгновение гул сражения:

– За степь! За воздух, что мы вдыхаем! Ни один орк не осквернит эту землю, пока мы дышим!

Этот рёв был не просто боевым призывом. Он был полным и окончательным отрицанием всего, что несли с собой орки: тьмы, рабства, уничтожения. Он был воплощением дикой свободы бескрайних просторов, яростью травы, выжигаемой чужим огнём, и глухим гневом самого ветра, что отказывался нести на своих крыльях чуждый, ядовитый дым. И этот рёв услышали все. Орк, стоявший над Лирой, резко обернулся, его жестокая, самодовольная улыбка сменилась гримасой чистого изумления и тревоги. Грохот копыт заглушил, поглотил все остальные звуки битвы, став единственной, всепоглощающей музыкой этого момента, музыкой слепого гнева и хрупкой, родившейся из пепла надежды.

Битва вспыхнула с новой, невиданной доселе силой. Это было уже не избиение, а столкновение двух чуждых стихий: мобильной, сокрушительной кавалерии орков на варгах и такой же стремительной, но несравненно более маневренной и дисциплинированной конницы кентавров, рожденных для войны на просторе.

Кентавры, используя своё врожденное умение стрелять на полном, неистовом скаку, обрушили на смешавшегося противника настоящий ливень, ураган из стрел. Каждая стрела, казалось, обладала собственной волей и находила свою цель: в узкую щель между пластинами доспехов орка, в незащищенную шею варга, в жёлтые глаза чудовища. Орки пытались ответить своими, кривыми стрелами, но кентавры были быстрее, точнее и неумолимее. Словно сама душа степи метала эти стрелы, наделяя их смертоносной, неотвратимой точностью. Варги, ещё недавно вселявшие животный ужас, начинали метаться, сбитые с толку этой новой, незнакомой угрозой, а их наездники теряли управление, яростно, но беспомощно пытаясь прикрыться щитами от неумолимого, стального града.

И в этот решающий момент старый вожак, не снижая бешеного хода, опустил своё длинное копье. Оно стало острием гигантского, безупречного клина, который всей своей массой, умноженной на чудовищную скорость, врезался в расстроенные, дрогнувшие ряды орков.

Послышался оглушительный лязг разбивающихся доспехов, отвратительный хруст ломающихся костей, рёв ярости и хриплая боль. Дисциплина и холодная ярость кентавров методично перемалывала хаотическое, дикое зверство захватчиков. Варги с рыком бросались на новых противников, но стальные наконечники длинных копий кентавров встречали их на подлете, не давая сблизиться, отбрасывая окровавленные туши назад. Воздух наполнился новыми, незнакомыми звуками: яростными, гортанными боевыми кличами кентавров, предсмертными визгами варгов, отвратительным хрустом костей и чистым звоном рассекаемой стали. Это была уже не охота, а война равных, и степные воины оказались мастерами своего дела, ремесла смерти. Их копья, словно живые, находили уязвимые места в грубой броне орков и прочной шкуре их зверей, а стрелы продолжали свой безостановочный свист в воздухе, добивая тех, кто пытался вырваться из сметающей всё на своем пути стальной лавины.

Орки, привыкшие к лёгкой добыче и парализующей панике, впервые столкнулись с силой, превосходящей их собственную в открытом бою. Их строй, державшийся лишь на жестокости и страхе, начал трещать и распадаться под напором дисциплинированных, сокрушительных ударов. Варги, эти исполинские волки, теперь метались в замешательстве, натыкаясь на смертоносную стену копий, а их наездники, оглушенные внезапным поворотом битвы, отчаянно, уже обреченно рубили тяжёлыми топорами, пытаясь отбиться от воинов, которые были быстрее, сильнее и, что главное, сражались за каждый клочок этой степи. Тьма отступала, медленно, но, верно, отступала под несмолкаемый, всё заглушающий грохот копыт и победные крики, что неслись над горящей деревней, обещая суровое и неотвратимое возмездие.

Старый кентавр, чье имя было Врондар, сошелся в смертельной схватке с огромным варгом, сильно выделяющимся своими размерами на фоне остальных, – исполинским зверем с лоснящейся шерстью цвета воронова крыла и старым, белым шрамом через левый, слепой глаз. Варг пытался использовать свою хищную скорость и прыть, чтобы вцепиться в горло кентавру, но Врондар, вращая своим длинным, испытанным в боях копьем с искусством, отточенным за сотни лун и походов, парировал каждый выпад, отвечая короткими, молниеносными, точными уколами. Наконец, ему удалось найти брешь в яростных атаках, и острие копья глубоко, по самую втулку, вошло в мохнатую грудь варга. Чудовище с ревом, полным боли и ярости, отпрянуло, вырвав древко из рук кентавра, но рана была смертельна, и оба они это поняли. Однако даже умирая, истекая чёрной кровью, варг собрал последние силы и попытался сделать финальный, отчаянный прыжок, чтобы увлечь за собой своего победителя в небытие.

Этот последний бросок был отчаянным, слепым и продиктованным чистой, неутолимой ненавистью, что оставалась в звере даже после смерти. Но Врондар, старый как сами холмы, был готов. Он не стал уворачиваться или отступать. Вместо этого он сам бросился навстречу, и его тяжёлое, закаленное в бесчисленных стычках копыто с размаху, со всей силой своего могучего тела обрушилось на лобовую кость чудовища с таким оглушительным треском, что он был слышен даже над общим грохотом и яростью битвы. Череп зверя, крепкий, как камень, не выдержал, поддавшись с хрустом разбитого горшка. Варг рухнул на землю, взметнув клубящееся облако пыли и крови, и затих навсегда. Врондар, тяжело и хрипло дыша, стоял над поверженным врагом, его могучий бок вздымался от напряжения. Он не издал победного клича, не поднял оружия к небу. Он лишь смотрел на огромное, ещё дергавшееся в предсмертных судорогах тело, и в его тёмных, глубоких глазах не было торжества, а только лишь холодное, безрадостное удовлетворение старого охотника, исполнившего свой суровый долг перед степью, которая была ему матерью и отцом.

Агрим примкнул к боевому строю кентавров. Он собрал за своей спиной жалкую горстку уцелевших: сына трактирщицы с неестественно вывернутой, перебитой рукой, и успевшего, благодаря оттолкнувшей его матери, вырваться из цепких лап орков; и двоих окровавленных пастухов. Они сражались теперь плечом к плечу, человек и древние дети степи, объединенные общей бедой и общим врагом. Тяжёлый молот Агрима, обагренный чёрной и алой кровью, находил свои цели в гуще схватки, круша кости и доспехи орков, в то время как кентавры своими длинными копьями прикрывали его фланги, создавая живой, смертоносный частокол. В гуще этой яростной, кровавой свалки, в просвете между телами сражающихся, Агрим увидел, как небольшую группу пленных, среди которых мелькнули бледные, испуганные лица Элоди и других жителей, под жёстким конвоем уводят в сторону тёмной, безжалостной восточной степи. Сердце его сжалось от острой, физической боли и бессильной, всесокрушающей ярости, горше которой он не знал.

Он сделал порывистое, неосознанное движение, всем телом рванувшись вдогонку, но тяжёлая, твердая, как камень, длань Врондара легла ему на залитое потом и кровью плечо, удерживая на месте.

– Не сейчас, сын железа, – голос кентавра был глух от усталости, но тверд, как скала. – Сперва отстоим то, что ещё можно отстоять. Твоя одинокая смерть там, в степи, им не поможет.

И Агрим, стиснув зубы до хруста, с новой, слепой, отчаянной силой обрушил свой молот на ближайшего, оскалившегося орка. Каждый удар теперь был для него не просто защитой порога родного дома, которого уже не существовало, а немой, но страшной клятвой. Клятвой, что он найдёт их, что он пойдет по этому кровавому следу, даже если ему придется пройти для этого через все девять кругов восточного ада и обратно. Он выковал эту клятву в огне последней битвы и закалил её в собственной крови и ярости, и она стала прочнее любой стали, что когда-либо выходила из его горна.

Битва бушевала ещё несколько, казавшимися долгими, кровавых часов, до самых первых, пропавших в дыму петухов. Когда небо на востоке наконец начало светлеть, окрашиваясь в бледные, печальные, безрадостные тона, последние орки, не сумев сломить яростное, отчаянное сопротивление кентавров, дрогнули и стали отступать. Они уходили обратно в свою степь, уводя с собой горстку уцелевших, хромых варгов и, что было в тысячу раз страшнее, уводя с собой пленников: тех, кого не успели убить, чьи жизни стали теперь разменной монетой.

Первые лучи утреннего солнца, которые должны были золотить мирные крыши и сушить ночную росу на полях, легли на дымящиеся, зияющие пустотою руины и на разбросанные повсюду тела павших. Воздух, некогда напоенный сладкими ароматами яблоневых садов и свежего хлеба, теперь был тяжёл и густ от едкого запаха гари, медной крови и тления. Тишина, наступившая после боя, была страшнее любого гула, она была звенящей, давящей и пустой, нарушаемой лишь глухим треском догорающих балок да тихими, прерывистыми стонами раненых, которых почти некому было спасать.