Дмитрий Мосенцев – Синхрон: Сигнал (страница 4)

— Для того, что они в нас будут лить, вполне, — сказала Вера.

Ставров подошёл к терминалу, положил ладонь на корпус.

— Мы не будем держать видео до последнего, — сказал он. — Как только начнёт сыпаться, режем картинку первыми. Канал должен сохранить управление, координаты и короткие пакеты.

Анна посмотрела на него.

— Презентация умирает, если на экране нет красивой картинки.

— Тогда пусть умирает презентация, — сказал он. — Основная цель важнее.

Повисла короткая пауза. Денис тихо, почти с удовольствием, выдохнул через нос. Вера промолчала. Только убрала руки со стола, будто разговаривать уже было не о чем. Анна закрыла папку.

— Хорошо. Тогда давайте до конца не врать ни себе, ни комиссии. Если вы режете картинку, я беру это на себя. Но если вы попытаетесь оставить и картинку, и управление, и чудо, а потом всё рухнет, я вас лично задушу этим контрактом.

— Справедливо, — сказал Ставров.

— Не шутите. Я сегодня без чувства юмора.

— А я, — сказал Ченцов, — голоден. Если закончили с корпоративной прелюдией, то можно уже показывать, ради чего меня притащили в это месиво.

Через сорок минут они уже стояли в начале трассы.

Трассой это место называли из уважения к документации. На деле это была разбитая полоса, местами утрамбованная плитами, местами уходящая в вязкую колею, с торчащими бетонными столбами, которые должны были имитировать придорожную инфраструктуру, и двумя натянутыми линиями кабеля, чтобы геометрия оставалась достаточно мерзкой даже без фантазии.

На стартовой точке стоял бронированный фургон связи на тяжёлом шасси. На крыше под обтекателем сидела антенная система. Внутри, за приборами и креплениями, ждал «СТЕЛАР».

Рядом уже собрались те, ради кого вообще существовало слово «демо». Двое полковников. Один сухой чиновник из ведомства, который никогда не говорил прямо «нет», зато умел произносить «посмотрим» так, что у людей пропадал аппетит. Пара технических экспертов с одинаково усталыми лицами и разной степенью презрения ко всему живому. И ещё один — без знаков различия, в тёмном плаще, — которого Анна не знала. Ченцов разговаривал с полковником; спрашивать было некогда.

Один из полковников, высокий, с рыхлым лицом плохо спящего человека, уже что-то говорил Ченцову, размахивая планшетом. Доносились отдельные слова:

«сценарий»,

«нечистая методика»,

«не надо нам лабораторной магии».

Ченцов слушал без видимого интереса.

Анна подошла ближе ровно в тот момент, когда полковник сказал:

— ...и чтобы окно было заранее известно, без фокусов.

— Если бы у войны были заранее известны окна, — сказал Ченцов, — у нас была бы совсем другая служба.

Полковник заметил Анну, оглядел её плащ, сапоги, лицо и сразу выбрал тон.

— Ветрова?

— Да.

— Полковник Баранов. Сегодня проверяем вашу стойкость к реальности.

— Тогда вы по адресу, — сказала Анна. — Мы тоже ей интересуемся.

Он, кажется, не понял, шутка это или нет, и потому решил счесть хамством. Так даже было удобнее.

В фургоне уже разместились Ставров, Вера и Денис. Ченцов остался снаружи, рядом с терминалом и комиссией. Рядом с такой вещью всегда полезно иметь человека, который ей не кланяется.

Анна поднялась внутрь последней.

Внутри было тесно, жарко и пахло так, как пахнут все правильные машины перед перегрузкой: пылью, тёплым лаком плат и человеческим напряжением.

Вера закрепляла кабель с такой сосредоточенной злостью, будто кабель был лично виноват в том, что именно сегодня всем понадобилось чудо.

— Антенна?

— Механика в допуске, — сказала она. — Но если они навалят сверху ещё и структурный мусор, я за красивый режим не отвечаю.

— А за рабочий?

— За рабочий я обычно отвечаю лучше.

Денис не отрывал глаз от ноутбука.

— Я сместил приоритеты в сторону коротких пакетов. Если пойдут битые, хотя бы управление не умрёт сразу.

Вера даже не посмотрела на него.

— «Не умрёт сразу» — довольно оптимистичное описание текущего состояния мира.

Ставров, сидевший у стойки с терминалом, поднял голову. Он смотрел не на людей, а на узлы — будто они могли подсказать, выдержит ли система ещё один его «правильный» выбор. Затем перевёл взгляд на экраны:

— Мне нужен не красивый режим. Мне нужен тот, который потом не придётся объяснять.

Он говорил тихо, но после этого замолкали даже те, кто не считал его начальником.

Анна прислонилась плечом к переборке. Сейчас, когда всё уже было готово к запуску, её всегда начинало мутить одним и тем же чувством: ясностью. Не страхом. Мир вдруг сжимался до нескольких переменных, и становилось очень легко представить, как именно всё рухнет. Хуже всего в этой ясности было то, что она почти всегда приходила с лицами: кто сорвётся первым, кто попытается дотянуть молча, кто потом будет делать вид, что не дрогнул до самого конца.

Семь лет назад она ошиблась ровно в одном человеке. Хватило.

Это был тёплый июньский вечер, один из тех, которые память хранит с особой бережностью. Анна помнила это тёпло лучше, чем сам разговор.

Старая дача под Зеленогорском. Белая скатерть на веранде. Тень от яблони на его руке. Он смеялся над чем-то обыденным, неровно резал хлеб и говорил, что ей надо хотя бы иногда переставать быть директором.

Тогда это казалось заботой.

В тот вечер она впервые сказала вслух то, что обычно держала при себе: где у проектов тонкие места, кого из инвесторов можно продавить, чего она боится, на ком всё держится — пока люди доверяют лично ей. Не документы. Не секреты в юридическом смысле. Карта слабостей.

Через две недели эта карта вернулась к ней чужими словами на переговорах.

Фразы были переставлены, вычищены от интонации, превращены в хирургически точные аргументы против неё. Он сидел на другой стороне стола и смотрел на неё абсолютно спокойно, почти с сожалением — как смотрят на человека, который сам открыл дверь и теперь почему-то считает это взломом.

Внутри была буря. Анна с трудом её сдерживала.

Щелчок внутри был почти беззвучным, с тихой механической точностью. Как тумблер, который наконец нашёл своё положение.

После этого доверие перестало быть чувством. Стало режимом доступа. Ограниченным. Временным. Отзываемым.

Фургон дёрнулся, тронулся, тяжело вошёл в колею. На первом участке всё шло почти неприлично спокойно.

Канал держался.

На служебном экране бежала телеметрия. Контрольный поток с бортовой камеры приходил ровно, хоть и неидеально. На внешнем мониторе, вынесенном в палатку комиссии, сейчас наверняка шёл тот самый скучный, обнадёживающий вид, который любят люди, не понимающие, что настоящая драма техники всегда начинается на границе скуки.

Денис первым перестал ей доверять.

— Сейчас включат.

Как по заказу, в наушнике у Веры щёлкнул служебный голос:

«Контур два. Активная помеха. Начало.»

На экране дрогнула диаграмма. Сначала это выглядело почти незаметно. Чуть вырос шумовой ковёр. Чуть поплыло время прихода. Чуть занервничала служебная строка. Потом фургон вошёл под кабельный пролёт, и всё стало заметно сразу. Картинка с камеры дёрнулась, как человек, которому влепили подзатыльник. Цвет пополз в серую кашу. Один пакет телеметрии повис. Второй пришёл с задержкой.

Вера коротко выругалась.

— Вот. Пошла ломка геометрии.