Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 47)

В 1934 году на литературную Нобелевскую премию среди других писателей номинировались эмигранты из России – Иван Бунин и Дмитрий Мережковский. «Я свою премию ни с кем делить не буду», – заявил Бунин, когда Мережковский предложил ему лоббировать друг друга и заключить нотариально заверенный договор: если один из них получит деньги, то половину отдаст другому. По крайней мере, Мережковский не пытался скрыть свой финансовый интерес. А премию получил Бунин.

Довольно продолжительное время считалось правилом хорошего тона плохо говорить об Эрихе Марии Ремарке.

«Пустой, посредственный писатель с претензиями», – считал немецкий писатель Эрнст Юнгер, участник обеих мировых войн и любимец фюрера.

«Хуже его романов только смокинги, в которых он заявляется на вечеринки под руку с очередной голливудской звездой», – издевался драматург Бертольд Брехт, противник фюрера и политэмигрант из Германии.

«Через первые страницы ˝На Западном фронте без перемен˝ пробираешься натурально с боями. Потом становится гораздо лучше, но всё равно не так хорошо, как было обещано. Ужасно жалко, что он успел выпустить военный роман до меня», – заметил Эрнест Хемингуэй, невзначай проговорившись в духе Толстого насчёт природы своего чувства к коллеге.

«Стиль постыден, сентиментальность ужасна, рутина отвратительна», – клеймил Ремарка ведущий немецкий литературный критик Марсель Райх-Раницкий…

Под стать иностранцам высказывался несгибаемый лагерник, российский писатель и поэт Варлам Шаламов: «Ремарк писатель плохой, автор расхлябанной прозы, плохой стилист, но сильно нажимавший, в соответствии с традицией, на гуманитарную сторону дела и потому имевший успех. В последнем своём романе, плохом, как и вся остальная его проза, сделал вывод, весьма примечательный, что Германия заслужила фашизм из-за своего равнодушия».

К словам о фашизме и равнодушии стоит прислушаться внимательнее, чем ко всем остальным…

…а здесь уже была упомянута ещё одна причина, по которой даже хорошие писатели не всегда воспринимают и свирепо критикуют друг друга. Это существование внутреннего камертона.

В музыке ноты, разделённые несколькими полутонами, могут составлять гармонию, а могут звучать диссонансом: всё зависит от числа полутонов. То же происходит в литературе.

Молодой Константин Паустовский любил прозу Виктора Гюго и был неприятно удивлён мнением Ильи Ильфа, творчески созвучного Паустовскому.

⊲

Однажды он вызвал замешательство среди изощрённых знатоков литературы, сказав, что Виктор Гюго по своей манере писать напоминает испорченную уборную. Бывают такие уборные, которые долго молчат, а потом вдруг сами по себе со страшным рёвом спускают воду. Потом помолчат и опять спускают воду с тем же рёвом. Вот точно так же, сказал Ильф, и Гюго с его неожиданными и гремящими отступлениями от прямого повествования. Идёт оно неторопливо, читатель ничего не подозревает, – и вдруг как снег на голову обрушивается длиннейшее отступление – о компрачикосах, бурях в океане или истории парижских клоак. О чём угодно.

Диссонанс был причиной двоякого отношения стилиста Ивана Бунина к стилисту Николаю Гоголю.

⊲

Гоголь, конечно, гениальный писатель. Смешно это отрицать, но разрешите мне его не очень любить… Где он мог выкопать этакие мертворождённые фамилии, как Яичница, Земляника, Подколесин, Держиморда, Бородавка, Козопуп? Ведь это для галёрки – это даже не смешно, это просто дурной тон. Даже в фамилии «Хлестаков» есть какая-то неприятная надуманность, что-то шокирующее. Да и Антон Павлович со своим Симеоновым-Пищиком, несмотря на весь свой вкус, сел в калошу. Нет, удачная фамилия – важнейшая для писателя вещь. Полюбуйтесь только фамилиями у Толстого – это подлинные алмазы.

Настройка внутреннего камертона Бунина отличалась от настройки камертона Гоголя. Умом Иван Алексеевич понимал Николая Васильевича, профессиональным глазом видел мастерски написанные тексты и отдавал им должное в полной мере, но чутким ухом вместо музыки слышал какофонию, с которой никак не мог примириться.

Можно вспомнить множество выпадов одних знаменитых писателей в адрес других знаменитых писателей. Во-первых, интересны профессиональные претензии, которыми обменивались мастера. Это бесценный материал для любого автора, который занимается самообразованием и самосовершенствованием. А во-вторых, знакомство с тем, как во все времена жил писательский серпентарий, позволяет современному автору с бо́льшим спокойствием и мужеством относиться к выпадам коллег уже в свой адрес. Злопыхатели повышают самооценку: не обращают внимания лишь на того, кто бездарен и не представляет опасности, а тот, на кого нападают, оказывается приравнен к писателям выдающимся.

И всё же лучше повышать самооценку другими способами, а в отношении недоброжелателей придерживаться мнения Пушкина: «Если кто-то плюнул сзади на мой фрак, дело моего лакея – смыть плевок». Александр Сергеевич лучше многих знал, о чём говорит.

В начале 1980-х, когда занятия карате в России были запрещены, один ленинградский сенсей взялся тренировать молодёжь в полуподпольной секции. На первом занятии он учил правильно здороваться. На втором – правильно падать. Третьего занятия не было: сенсея арестовали. Но десятки лет спустя несколько учеников сенсея продолжали считать главным источником своих серьёзных жизненных успехов ту давнюю секцию карате, потому что научились там правильно здороваться и правильно падать.

Писателю необходимы оба навыка. Тем более что даже падение мастер может обратить в свою пользу.

Что в итоге?

Пара новых «ошибок выжившего»:

№ 78 – принимать негативную критику близко к сердцу, в ущерб творчеству и здоровью;

№ 79 – расходовать на борьбу со злопыхателями драгоценные ресурсы, которые стоит потратить на творчество или хотя бы на то, чтобы не ослаблять негативные мнения, а усиливать позитивные.

Не надо писать, рассчитывая на поток славословий: их почти наверняка не будет, а те, что всё же случатся, будут заглушены хором критиков ругательного толка и ропотом толпы неуспешных авторов.

Николаю Лескову критики ставили в вину «чрезмерность накладываемых красок». Лев Толстой относился к Лескову в целом неплохо, но писал, что у коллеги «много лишнего, несоразмерного… Сказка всё-таки очень хороша, но досадно, что она, если бы не излишек таланта, была бы лучше». Своеобразная позиция – упрекать писателя в излишке таланта…

Лесков спокойно воспринимал претензии к нарочитой выразительности своей речи, «чрезмерной деланности», «обилии придуманных и исковерканных слов, местами нанизанных на одну фразу» и тому подобные выпады критиков. «Писать так просто, как Лев Николаевич, – я не умею. Этого нет в моих дарованиях. <…> Принимайте моё так, как я его могу делать. Я привык к отделке работ и проще работать не могу».

Николай Степанович сравнил отделку своих работ с простотой письма Толстого так, что стилистически безупречная лесковская проза оказалась противоположностью корявого толстовского стиля. Всё логично.

Лесков отметал и претензии к индивидуальным речевым характеристикам своих героев. «Меня упрекают за этот ˝манерный˝ язык, особенно в ˝Полунощниках˝. Да разве у нас мало манерных людей? Вся quasi-учёная литература пишет свои учёные статьи этим варварским языком… Что же удивительного, что на нём разговаривает у меня какая-то мещанка в ˝Полунощниках˝? У ней, по крайней мере, язык весёлый и смешной».

Всё это к тому, что главный и, по сути, единственный настоящий критик творчества любого автора – он сам.

О славе

Автору, который работает в границах шаблонов и схем, литературные коучи обещают прямой и светлый путь к успеху, регулярное издание книг и непременное превращение их в бестселлеры.

Художественная литература ничего подобного пообещать не может. Скорее наоборот: в творчестве не бывает ни прямых путей, ни безоблачных перспектив, ни гарантированного успеха. В нём есть лишь удовольствие от постоянного самосовершенствования и духовного роста – если, конечно, речь о литературе, а не о составлении текстов по методичкам коучей.

У хорошего писателя редко складывается благополучная жизнь. Хороший писатель слишком непохож на окружающих. В 1922 году об этом со знанием дела рассуждал Виктор Шкловский, уподобляя себя и своих коллег шахматной фигуре:

⊲

Конь ходит боком. Много причин странности хода коня и главная из них – условность искусства.

Вторая причина в том, что конь не свободен, – он ходит вбок потому, что прямая дорога ему запрещена.

Наша изломанная дорога – дорога смелых, но что нам делать, когда у нас по два глаза и видим мы больше честных пешек и по должности одноверных королей…

Тот, кто видел больше, чем пешки и короли, становился заложником профессии сто лет назад, и сейчас картина та же. Прямой дороги не будет. Автору, метящему в писатели, предстоит ходить боком, как шахматный конь, то есть жить трудно, а о признании разве что мечтать.

Может ли реклама помочь прославиться?

Конечно.

Более того, только реклама и может.

Если есть шанс превратиться в медийного персонажа, этот шанс необходимо использовать. Тот, кто маячит на экранах телевизоров, на страницах глянцевых журналов или в интернете, – рекламирует себя и привлекает внимание большой аудитории. Правда, такая популярность быстро затмевает неочевидную перспективу литературного успеха и заставляет о нём забыть…