Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 46)

Как тут не вспомнить слова физика Петра Капицы о том, что в основе любого творчества лежит протест? Творчество нестандартно. Протест нарушает привычный порядок существования. Поэтому обеспокоенное стадо старается либо низвести творческого выскочку до своего уровня, либо уничтожить, в том числе физически.

Рефлекс работает с древнейших времён по сей день. Одним из его проявлений остаётся традиционная неприязнь к отличникам в школах и вузах. А тем более – к выдающимся личностям, от которых вообще непонятно чего ждать.

В Древней Греции существовала практика остракизма. На главной площади города разбивали гору глиняных амфор. Каждый гражданин мог написать на черепке-остраконе имя бандита, лживого политика, чиновника-вора или другого подонка. Набравшего таким образом определённое количество черепков подвергали остракизму, то есть изгоняли из города.

Политик, военный стратег и герой Марафонской битвы Аристид заслужил от афинян прозвание «Справедливый». Однажды на площади неграмотный горожанин протянул ему остракон с просьбой нацарапать имя. «Какое?» – спросил Аристид и в ответ услышал своё. «Чем тебе не угодил Аристид?» – с удивлением поинтересовался полководец. «Надоело постоянно слышать о его справедливости, честности и прочих добродетелях, – сказал горожанин. – На их фоне чувствуешь себя ущербным».

Такая реакция называется принципом Аристида. Толпа изгоняет выдающуюся личность, чтобы не комплексовать от постоянного сравнения. Это зависть – признание своего поражения…

…а ненависть – продолжение зависти. Участницы конкурса красоты пакостят более красивой сопернице. Балерины сыплют битое стекло в пуанты более талантливым коллегам. Писатели доносят на более талантливого писателя и дружно голосуют за его «исключение из культурной повестки», чтобы их самих не с кем было сравнить.

Даже сейчас прижизненные биографии знаменитостей выходят нечасто. А в середине XVI века были опубликованы две биографии живого и здорового Микеланджело Буонарроти. Современники почитали автора неподражаемых шедевров гением – величайшим художником и скульптором всех времён. Но завистников у Микеланджело было никак не меньше, чем поклонников. А коллеги, воспринимавшие титана Возрождения как соперника, в продолжение зависти переполнялись ненавистью.

Микеланджело умер в 1564 году почтенным стариком восьмидесяти восьми лет, но чувства, которые он вызывал, не исчезли.

Флорентийская Академия изящных искусств – один из наиболее посещаемых музеев мира. Его главная достопримечательность – пятиметровая статуя Давида, которую создал Микеланджело.

До него за скульптуру из многотонной глыбы каррарского мрамора по заказу властей Флоренции брались хорошие скульпторы, но безуспешно. Леонардо да Винчи осмотрел камень и даже браться не стал. Глыба ждала сорок лет, пока во Флоренции не появился двадцатишестилетний Микеланджело. Он принял заказ, обнёс место работы глухим забором, а снял камуфляж лишь через два года, когда готовую статую осторожно перевезли к стенам палаццо Веккьо.

«Изваяние Давида отняло славу у всех статуй, современных и античных, греческих и римских», – писал потрясённый современник Микеланджело. С тех пор завистники норовили бросить камнем в скульптуру, которая была невыносимо прекрасной.

В 1873 году на площади осталась копия статуи: оригинал перенесли в здание Академии изящных искусств. Сегодня это один из наиболее часто копируемых арт-объектов и один из самых ненавидимых.

В 1991 году бездарный итальянский художник тайком пронёс в Академию молоток и попытался отколоть у статуи ступню, чтобы Давид рухнул и раскололся. Но дорогой мрамор прочнее, чем принято думать, а охранников опередили посетители музея. Они скрутили вандала, когда у бесценной скульптуры был повреждён только палец ноги.

Зависть и ненависть к таланту способны лишить рассудка и сломать человеку жизнь. А стадное чувство в конце концов бьёт по всем: не только по тому, кто выделяется из стада, но и по самому стаду.

В 482 году до нашей эры честный и справедливый Аристид нацарапал на глиняном черепке своё имя и подвергся остракизму. Его изгнали, а всего через два года слёзно просили вернуться, чтобы защитить Афины от военной угрозы.

Те, кто комплексуют рядом с выдающейся личностью, не способны думать даже на пару лет вперёд. Принцип Аристида действует здесь и сейчас, поэтому быть слишком талантливым и выдающимся не очень выгодно и весьма небезопасно в любой момент времени…

…хотя даже рядового творца надо хвалить. Выдающийся мастер – лауреат Нобелевской премии Пер Лагерквист – поделился метким соображением на этот счёт: «Похвала человеку необходима, иначе он даже в своих собственных глазах не сможет стать тем, кем ему предназначено быть».

Неужели все критики глупы, завистливы и ничтожны?

Конечно, нет.

Среди критиков можно встретить людей умных и профессиональных. Если так – вне зависимости от того, хвалят они или ругают – автору стоит прислушаться к их соображениям и намотать услышанное на ус.

Летом 1881 года композитор Чайковский сделал дневниковую запись о Льве Толстом:

⊲

Нередко (особенно выпивши) я внутренно злюсь на него, почти ненавижу.

Зачем человек этот ударился в учительство, в манию проповедничества и просветления наших омрачённых или ограниченных умов?

Теперь он комментирует тексты; заявляет исключительную монополию на понимание вопросов веры и этики; но от всего его теперешнего писательства веет холодом; ощущаешь страх и смутно чувствуешь, что и он человек.

Прежний Толстой был полубог, – теперешний жрец. A ведь жрецы суть учители по взятой на себя роли, а не в силу призвания…

Это искренние слова интеллигента и умницы. А если сам автор достаточно умён – копилку его жизненного опыта пополнят даже выпады имбецилов, о которых говорил Умберто Эко.

Наконец, даже умный критик совсем не обязательно полезен. Рассуждая о злопыхателях, Чехов писал:

⊲

Это мученики, взявшие на себя добровольный подвиг ходить по улицам и кричать: «Сапожник Иванов шьёт сапоги дурно». Или: «Столяр Семёнов делает столы хорошо». Кому это нужно? Сапоги и столы не станут от этого лучше. Вообще труд этих господ, живущих паразитарно около чужого труда и в зависимости от него, представляется мне сплошным недоразумением.

От критика есть польза, если он помогает автору разобраться в собственном писательстве, в тонкостях профессии, в путях дальнейшего развития. Полезный критик помогает читателям лучше понять произведение художественной литературы и получить больше удовольствия от чтения. Но если это паразит около писателя, как писал Чехов, – не стоит тратить время на такое недоразумение…

…и уж точно нельзя внешне реагировать на критику. Буря страстей должна оставаться внутри: какой же писатель без бури? Нельзя показывать себя задетым. Нельзя поддаваться на провокацию и вступать в полемику с критиками по примеру женщины, которая в телерекламе болтает с овощами на кухне. Говоря интернет-языком, нельзя кормить тролля.

А как обстоят дела с критикой в писательской среде?

Террариум единомышленников никто не отменял…

…поэтому неудивительна реакция лауреата Нобелевской премии Томаса Элиота на критиков Джеймса Джойса: «Гениальный человек ответствен перед равными себе, а не перед группой безграмотных и необученных пижонов».

Правда, с определением равенства есть проблемы, и ждать искренней, а не дежурной похвалы от коллег – затея почти безнадёжная. К тому же лучше услышать добрые слова неожиданным сюрпризом, чем ждать их – и горевать, что не дождался.

Причины в целом негативного отношения писателей к писателям, по большому счёту, те же, что и у критиков за пределами писательской среды.

«Литераторы все тщеславны, завистливы, я по крайней мере такой литератор», – признавался Лев Толстой, сам объект бесконечной зависти во многих отношениях. Шекспира он терпеть не мог, а о коллегах-современниках оставил примечательные дневниковые записи разных лет:

⊲

1856 год, 7 июня. Читал Пушкина 2 и 3 часть; «Цыгане» прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая «Онегина», ужасная дрянь.

1857 год, 8 сентября. Читал полученные письма Гоголя. Он просто был дрянь человек. Ужасная дрянь.

1861 год, 25 июня. Замечательная ссора с Тургеневым; окончательная – он подлец совершенный, но я думаю, что со временем не выдержу и прощу его.

1889 год, 14 января. Жалкий Фет с своим юбилеем. Это ужасно! Дитя, но глупое и злое.

1889 год, 17 марта. Читал Чехова. Нехорошо, ничтожно.

1906 год, 30 сентября. Читаю Гёте и вижу всё вредное влияние этого ничтожного, буржуазно-эгоистического даровитого человека на то поколение, которое я застал, – в особенности бедного Тургенева с его восхищением перед «Фаустом» (совсем плохое произведение).

Критик Виссарион Белинский был во многом созвучен Толстому:

⊲

Соединённые труды всех наших литераторов не произвели ничего выше золотой посредственности! Где же литература? У нас нет литературы: я повторяю это с восторгом, с наслаждением. <…>

Кстати о Шекспире: его «Генрих VI» мерзость мерзостью. Только гнусное национальное чувство отвратительной гадины, называемой англичанином, могло исказить так позорно и бесчестно высокий идеал Анны д’Арк.

Все войны в мире происходят из-за ресурсов – территориальных, энергетических и так далее. Читатели – интеллектуально-финансовый ресурс. Его потенциал не безграничен, на всех не хватает. Все писатели не могут быть успешными: если удача повернулась лицом к одному, значит, встала спиной к толпе других. Несложно догадаться, как реагируют эти другие на везунчика, обласканного литературной судьбой.