Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 43)

На профессиональном уровне такая помощь организована в крупных издательствах. Там существует практика внутренних рецензий, когда одни писатели читают тексты других и составляют перечень того, что помешало насладиться чтением в полной мере…

…но, как и в случае с редакторами, не каждый писатель готов стать рецензентом. Во-первых, его основная профессия всё же писать, а не разбирать написанное другими. Во-вторых, чем сильнее писатель, тем более индивидуально настроен его внутренний камертон, и чужой текст – даже очень удачный – может просто не попасть в резонанс. Тем не менее внутренняя рецензия в издательстве АСТ способствовала публикации романа «1916 / Война и мир», а вскоре успешной книгой заинтересовались европейские издатели.

Константин Паустовский благоговел перед Иваном Буниным и в 1917 году обращался к нему за рецензией своих ранних произведений. Тридцать лет спустя, уже как маститый автор, он опубликовал сборник рассказов и получил от Бунина открытку:

⊲

Дорогой собрат, я прочел Ваш рассказ «Корчма на Брагинке» и хочу Вам сказать о той редкой радости, которую испытал я: если исключить последнюю фразу этого рассказа, он принадлежит к наилучшим рассказам русской литературы.

Уважительное обращение и столь высокая оценка от лауреата Нобелевской премии – бальзам на писательское сердце. Но в особенности примечательно здесь упоминание лишней фразы. Паустовский её не писал: финал без спроса прицепил к рассказу редактор в издательстве – и этот крошечный чужеродный довесок сразу бросился в глаза профессионалу Бунину.

В 1864 году редактор журнала «Эпоха» Фёдор Достоевский получил по почте рукописи двух рассказов. Автором значился Юрий Орбелев. Фёдор Михайлович в ответном письме по-доброму разобрал ошибки начинающего литератора и прибавил слова, которыми до сих пор потчуют школьников: «Учитесь и читайте. Читайте книги серьёзные. Жизнь сделает остальное».

Опытный писатель и редактор был уверен, что рассказы вышли из-под пера юной барышни. В самом деле, автором оказалась девятнадцатилетняя Анна Корвин-Круковская – генеральская дочка, получившая блестящее образование; старшая сестра Софьи Корвин-Круковской, которую все знают и любят как первую русскую женщину-математика Софью Ковалевскую.

Двадцать три года разницы в возрасте не стали помехой нежным чувствам писательницы и редактора, но свадьбе помешала категорическая разность мировоззрений. Позже оба вспоминали об этом с грустью. Однако Фёдор Михайлович и Анна Васильевна продолжали дружить. Он сделал её прототипом Аглаи в романе «Идиот», забросил идеи социализма, за которые едва не был расстрелян, и переметнулся к славянофильскому монархизму. Она вышла замуж за француза, переехала в Париж, где стала активисткой Парижской коммуны, а когда коммунаров приговорили к бессрочной каторге, спаслась, бежав из тюрьмы…

…так что Достоевский не ошибся: с девушкой, читавшей серьёзные книги, жизнь сделала всё остальное. А его почти женитьба на Корвин-Круковской показывает, что отношения между писателем-автором и писателем-редактором могут складываться по-разному.

⊲

Пришла сырая зима. В два часа уже зажигали электричество, снег за окнами становился синим. Уличные фонари желтели, гортензии на столиках оживали и покрывались в свете лампочек слабым румянцем.

Так писал Константин Паустовский в 1963 году, вспоминая начало своей писательской карьеры сорок лет назад. Текст отредактирован до предельной краткости. Фразы сжатые и ясные. Каждое слово на месте, нет ни одного лишнего, а оставшиеся рисуют для читателя зримую картину.

⊲

По утрам в столовой было пусто, пахло только что вымытыми полами и паром. Окурки из вазонов были убраны. Шипело старое отопление. За окнами над Замоскворечьем наискось летел вялый снег.

Описание воздействует на разные чувства читателя – зрение, обоняние и слух, – как у Семёна Гехта. Нет никаких косых лучей заходящего солнца, над авторами которых издевался Иван Бунин…

…а дальше Паустовский вспоминает об уроке, который преподал ему выдающийся редактор своих и чужих тестов.

⊲

Неожиданно вошёл Бабель. Я быстро накрыл исписанные листки газетой, но Бабель подсел к моему столику, спокойно отодвинул газету и сказал:

– А ну, давайте! Я любопытен до безобразия.

Он взял рукопись, близоруко поднёс к глазам и прочёл вслух первую фразу: «Вам, между прочим, не кажется, что этот закат освещает отдалённые горы, как лампа?».

Когда он читал, у меня от отчаяния и смущения похолодела голова.

– Это Батум? – спросил Бабель. – Да, конечно, милый Батум! Раздавленные мандарины на булыжнике и разноголосое пение водосточных труб… Это у вас есть? Или будет?

Этого у меня в рассказе не было, но я от смущения сказал, что будет. Бабель собрал в уголках глаз множество мелких морщин и весело посмотрел на меня.

– Будет? – переспросил он. – Напрасно.

Я растерялся.

– Напрасно! – повторил он. – По-моему, в таком деле не стоит доверять чужому глазу. У вас свой глаз. Я ему верю и потому не позаимствую у вас ни запятой. Зачем вам рассказы с чужим привкусом? Мы слишком любим привкусы, особенно западные. У вас привкус Конрада, у меня – Мопассана. Но мы ведь не Конрады и не Мопассаны. Да, кстати, в первой фразе у вас есть три лишних слова.

– Какие? – спросил я. – Покажите!

Бабель вынул карандаш и твёрдо вычеркнул слова. «Между прочим», «этот» (закат) и «отдалённые» (горы). После этого он снова прочёл исправленную первую фразу:

– «Вам не кажется, что закат освещает горы, как лампа?». Так лучше?

Не надо писать рассказов «с чужим привкусом».

Чехов и Бабель учились у Мопассана, Горький – у Чехова и Короленко; Паустовский, по мнению Бабеля, – у Джозефа Конрада… Все учились у всех, но тексты каждого мастера имеют свой собственный, индивидуальный вкус. Редактирование усиливает это достоинство, избавляет написанное от лишних слов и превращает хороший текст в произведение литературы.

Как редактор добавляет тексту вкуса?

Вкусными деталями.

Долгая история «Ромео и Джульетты» здесь уже была упомянута. Началась она за триста лет до Шекспира. В текстах многочисленных версий трагедии рассыпаны подробности, которые позволяют, например, вычислить дату рождения Джульетты.

Луиджи да Порто опередил британского коллегу больше чем на столетие. Он первым дал героям имена Ромео и Джульетта. Его версия истории автобиографична: к уже известному сюжету прибавились перипетии отношений Луиджи с кузиной Лючией, которая стала прототипом заглавной героини. Правитель Вероны назван в тексте реальным именем: Бартоломео делла Скала. Он оставался в должности всего года три, заняв пост в 1301-м. По сюжету Пасху справляли в мае. За время правления делла Скалы так случилось лишь однажды – в 1302 году. Авторы литературных текстов упоминали, что Джульетта родилась в день святой Евфимии – 16 сентября. Кузине да Порто было не тринадцать лет, как шекспировской героине, а восемнадцать. Отсчёт восемнадцати лет назад от 1302 года позволяет назвать точную дату рождения исторической Джульетты: 16 сентября 1284 года.

Дело не в достоверности таких выкладок, не в личности сеньора Вероны и не в именинах святой Евфимии. Дело в том, что редактирование вроде бы незначительных деталей может ощутимо добавить реальности вымышленному персонажу, а это изменяет читательское восприятие. Джульетта как эфемерное влюблённое существо из сказки проигрывает вполне реальной девушке, поклонники которой могут справлять день её рождения.

Первая литературная Золушка – проститутка Родопис – на самом деле историческая личность. Эта гречанка была любовницей брата Сафо, знаменитой поэтессы с острова Лесбос, и послужила прототипом героини архетипического сюжета так же, как реальная кузина Лючия под пером Луиджи да Порто превратилась в Джульетту.

Схожие процессы происходили в мультипликации. Сотню лет рисованные персонажи оставались более или менее схематичными. Но когда создатели мультфильмов получили возможность редактировать мелкие детали изображений, герои начали приближаться к живым киноактёрам и вскоре сделались такими же реальными. Кино и зрители от этого только выиграли.

Не надо писать, пренебрегая деталями, которые добавляют персонажам реальности. Вкусные подробности могут ускользнуть от автора, занятого сложением истории в целом, и самое время обогатить ими текст на стадии редактирования готового черновика.

Почему нельзя редактировать название?

Редактировать название можно и нужно…

…хотя среди жертв коучинга и других несчастных распространено суеверие: мол, название полагается придумать ещё до начала работы над текстом и нельзя изменять, иначе книгу не примут в издательствах или она провалится в продаже. Такие приметы удобно комментировать цитатами из монографии «Влияние лунного света на рост телеграфных столбов».

В руки Александра Дюма попала исповедь убийцы Антуана Аллю, который рассказал о тайне разбогатевшего сапожника Франсуа Пико. Писатель принялся за роман «Я вернусь», но супербестселлером книга стала после редактирования и смены названия на «Граф Монте-Кристо».

Лев Толстой под впечатлением от черновиков Пушкина задумал роман «Молодец баба», который после редактуры был переименован в «Анну Каренину». А многословное полотно, которое Лев Николаевич за работой называл по-разному: «Всё хорошо, что хорошо кончается», «Три поры» и «1805», – в отредактированном виде появилось на свет под названием «Война и мир».