Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 38)

⊲

[Митрополит] Филарет жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в «Онегине», там, где он, описывая Москву, говорит: «и стая галок на крестах». Здесь Филарет нашёл оскорбление святыни. Цензор, которого призывали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицеймейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа. <…>

Действия российской цензуры превосходят всякое вероятие… Цензор Ахматов остановил печатание одной арифметики, потому что между цифрами какой-то задачи помещён ряд точек. Он подозревает здесь какой-то умысел составителя арифметики.

Цензор без мозгов, но с возможностями запрещать и служебным рвением, – обычное дело. А сам Никитенко в пору, когда не существовало понятия «социальный лифт», прошёл путь от крепостного до дворянина, тайного советника и академика. При этом дважды отбывал срок на гауптвахте за недостаточную строгость, проявленную в работе.

«Горе людям, которые осуждены жить в такую эпоху, когда всякое развитие душевных сил считается нарушением общественного порядка», – сетовал Никитенко в 1830-х годах…

…а Рэй Брэдбери в 1979-м поделился новостью:

⊲

«Закроешь дверь – они в окно пролезут, закрой окно – они пролезут в дверь». Эти слова старой песни описывают мои постоянные злоключения с цензорами-палачами текстов. Недавно я узнал, что многие годы в издательстве Ballantine Books вносили цензурные изменения в мой роман «451 градус по Фаренгейту» и удаляли семьдесят пять чертыханий под предлогом сохранения нравственной чистоты молодёжи. Об этой изысканной иронии – подвергать цензуре книгу, посвящённую цензуре и сжиганию книг в будущем, мне сообщили читатели.

Чувства американского писателя и философа, как и чувства российского цензора, можно понять, в том числе потому, что из-за цензурных вмешательств читатели получают не то произведение, которое задумал и написал автор.

Роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» после издания подвергался радикальным изменениям. Первая публикация в журнале «30 дней» состояла из тридцати семи глав. В первом отдельном издании 1928 года была уже сорок одна глава: писатели продолжали редактировать текст из творческих соображений…

…но второе книжное издание 1929 года содержало только сорок глав, а сохранившийся текст по требованию цензуры был существенно изменён и сокращён. Бдительные контролёры заявили, что авторы клевещут на советский строй, хотя Владимир Набоков – много более тонкий знаток литературы, чем цензоры, и противник советской власти – наивно заметил:

⊲

Ильф и Петров, два необычайно одарённых писателя, решили, что если взять в герои проходимца авантюрной складки, то что бы они ни написали о его похождениях, критиковать их с политической точки зрения всё равно будет невозможно, поскольку <…> героя плутовского романа нельзя обвинять в том, что он плохой коммунист или коммунист недостаточно хороший.

Оказалось, обвинять можно. В результате цензурной хирургии сюжет сохранился, история в целом началась и закончилась так, как задумали авторы, но до читателей в искажённом виде дошло самое интересное и важное – то, какими были герои на старте, какой проделали путь, по каким аркам двигались, к чему пришли, какие у них были мотивы и какую мораль они вынесли из всех своих перипетий.

Полную авторскую версию романа «Двенадцать стульев», со всеми достоинствами, недостатками и без следов цензуры, читатели впервые увидели только через семьдесят лет – в 1997 году.

Борис Пастернак писал роман «Доктор Живаго» с 1945 по 1955 год, а в 1956-м предложил его для публикации в два крупнейших литературных журнала страны. К этому времени Борис Леонидович был далеко не новичком, а одним из столпов российской литературы, и стихи, включённые в роман, уже публиковали. Тем не менее в ответе за подписью нескольких известнейших писателей говорилось: «О публикации Вашего романа на страницах журнала ˝Новый мир˝ не может быть и речи».

Реакция руководителей журнала «Знамя» была такой же. Правда, Константин Паустовский предложил помощь в публикации романа в альманахе «Литературная Москва». Но Пастернак не испытывал иллюзий и ответил: «Вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать. Всё приемлемое давно написано и напечатано».

Цензура стояла на страже приемлемости, Пастернак не ошибся, хотя в книге всего-то рассказывалось о несчастной жизни провинциального врача и поэта на сломе исторических эпох. Публикацию «Доктора Живаго» запретили повсеместно…

…а когда книга вышла за границей, начались политические игры вокруг литературы, которые не имеют к ней отношения.

До этого Пастернака семь раз выдвигали кандидатом на Нобелевскую премию. В 1958 году ему её присудили. Вместо поздравлений на родине началась травля писателя – вплоть до требований посадить его в тюрьму или выслать из страны, лишив гражданства. Под этими угрозами Пастернака заставили отказаться от премии, но травля продолжалась и через полтора года свела писателя в могилу.

«А сброд вопил, защищая своё право гнить. Созданный гниением, он за него боролся» – сказано в «Цитадели» Сент-Экзюпери, в том числе и о цензорах.

Чем хороша цензура?

Ничем…

…но в России не зря говорят: с паршивой овцы – хоть шерсти клок. Цензура может быть полезна.

Помня о ней, автор проявляет изобретательность. Если тема, замысел и способ его реализации могут быть признаны нежелательными, требуется недюжинное мастерство для создания произведения, которое сумеет обойти преграды на пути к читателям и к успеху.

«Нет ничего ненавистнее музыки без подтекста», – говорил Фридерик Шопен. Это касается и литературы. Пропаганда называла советский народ самым читающим, а народ называл себя самым читающим между строк. Но для того, чтобы кто-то читал между строк, надо, чтобы там кто-то писал.

«В основе творчества всегда лежит чувство протеста», – утверждал академик и нобелевский лауреат Пётр Капица. Как физик он знал, что любые действия, а тем более открытия – это результат постоянной борьбы и следствие третьего закона Ньютона: «Действию всегда есть равное и противоположное противодействие».

Колесо изобрели в борьбе с тяготением и трением. Авиация развивалась в борьбе с тяготением и сопротивлением воздуха. Басня, эвфемизм, иносказание – это приёмы борьбы с запретом называть вещи своими именами, а исторический роман зачастую – форма такой борьбы.

Писатель творит, противодействуя цензуре.

Фёдор Тютчев сочинял стихи во время, свободное от дипломатической службы за границей. А когда больше чем через двадцать лет был отозван из Европы в Петербург, с дороги писал жене:

⊲

Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины.

«У меня тоска не по родине, а по чужбине», – признавался Тютчев друзьям в Петербурге. Широко известно его замечание: «Русская история до Петра Великого сплошная панихида, а после Петра Великого одно уголовное дело».

Несмотря на всё это, у императора не возникло желания «ограничивать либо не допускать распространения идей» Тютчева. Напротив, Фёдор Иванович продолжал расти в чинах, пользовался покровительством дочери Николая Первого и получил назначение старшим цензором в Министерство иностранных дел.

Именно цензор Тютчев запретил печатать в России перевод «Манифеста коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. При этом он будто бы обмолвился: «Кому надо, прочтут и по-немецки».

Тотальную советскую цензуру заслуженно обвиняли в зажимании и удушении талантов. Когда она была отменена, все пишущие получили доступ к читателям. Количество публикаций многократно возросло…

…но здесь ждал сюрприз. Количество талантливых текстов по отношению к общей массе снизилось.

Без искусственных преград стало видно, что подавляющему большинству авторов нечего сказать, а писать они не умеют и вряд ли научатся. Для них цензура была хороша как оправдание: мол, вся проблема только в том, что их зажимают и удушают.

⊲

– А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.

– Вот-вот! – отвечал я в восторге. – Вот и мне, и мне тоже – желанно мне это, но ничуть не нужно!

Так рассуждал лирический герой поэмы Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки». Талантливым профессиональным литераторам цензура ничуть не нужна и не особенно желанна. Но, возникая в том или ином виде, под тем или иным названием, она дисциплинирует автора и заставляет взвешивать каждое слово.

Волк в лесу для того, чтобы зайцы быстрее бегали.

Это касается и самоцензуры?

В первую очередь.

Внешняя цензура неизбежна, а самоцензура – необходима.

Существуют распространённые психопатологии, которые проявляются в устной речи: логоре́я – словесный понос, неспособность говорящего контролировать многословную пустую болтовню, и копрола́лия – непреодолимая потребность в употреблении ругани.

Авторы, лишённые самоцензуры, сплошь и рядом демонстрируют логорею, а то и копролалию на письме, хотя вроде бы не числятся клиническими психопатами. Одно из принципиальных отличий писателя от просто пишущего – строгий контроль за тем, что выходит из-под пера. Контроль не в медицинском смысле, а в творческом, лингвистическом, смысловом и стилистическом.