Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 31)

⊲

– Пользуйтесь, ребята! Всё-таки царские, – усмехнулся у расстрельной стены великий князь Николай Михайлович, швырнув чекистам свои сапоги.

Конечно, делать юмор связующим средством произведения необходимо с осторожностью. Аристотель, без которого в разговоре на литературную тему никуда не деться, предупреждал: «Остроумен тот, кто шутит со вкусом». Актёр Пьер Депрож больше двух тысяч лет спустя уточнил: «Смеяться можно над всем, но не со всеми».

Не выдуманный, а реальный и тем более смышлёный читатель всегда откликнется на остроумный текст, если автор учтёт рекомендацию лауреата литературной Нобелевской премии Германа Гессе: «Всякий серьёзный юмор начинается с того, что перестаёшь всерьёз воспринимать собственную персону». Отношение к себе без хотя бы лёгкой иронии губительно для писателя – и начинающего, и маститого.

Персонажи военной повести ещё одного нобелевского лауреата Генриха Бёлля «Поезд приходит по расписанию» под конец Второй мировой едут к фронту – навстречу неминуемой гибели. Они знают об этом, но всю дорогу подтрунивают друг над другом и радуются жизни, скрашивая себе последние дни.

У Томаса Манна, тоже лауреата Нобелевской премии, есть масштабный роман «Волшебная гора», где два центральных персонажа больны туберкулёзом. Это совсем не смешно, и всё же писатель, используя опыт классических британских романов, первым делом позаимствовал традиционную ироническую интонацию, которая «сказывалась даже во внешней стороне дела: неторопливый стиль повествования, сдобренный английским юмором».

Такой подход вызвал у литературоведа Александра Гениса витиеватое признание:

⊲

Вот ради этого самого «стиля» я читаю и самого Манна, и его предшественников, особенно из Англии. В каждом из таких многотомных романов царит юмор или его тень. Почти незаметная, она рассеивается привычкой. Хотя, в сущности, странно, что автор вместе с рассказчиком (а это, конечно, не всегда одно и то же) слегка подтрунивает над своими героями, читателями и самим жанром – долгим, подробным, ветвистым и беспредельно многословным. Классический роман посмеивается сам над собой, советуя не принимать себя чересчур всерьёз. Эта насмешка (скорее – усмешка) старой книги придаёт ей обаяние необязательности повествования, позволяющее ему вилять из стороны в сторону, не скупясь на слова и страницы.

В книге 1948 года «Путешествие на ˝Кон-Тики˝» знаменитый норвежский исследователь Тур Хейердал поделился историей появления россиянина в интернациональной команде. Хейердал готовил беспрецедентную океанскую экспедицию на плоту, построенном по рисункам перуанских индейцев, и обратился к академику Мстиславу Келдышу с просьбой подобрать в команду врача, который владеет английским языком и наделён чувством юмора. «Русские вполне серьёзно отнеслись ко второму пункту», – вскользь обронил норвежец.

Юмор в литературе – дело нешуточное. И очень важно помнить, что Чехов, предостерегая коллег от чрезмерной серьёзности, говорил не про убогие шуточки ниже пояса, а про юмор выше шеи.

Всё же почему нельзя писать для среднестатистического читателя?

Потому что его не существует.

Математик Абрахам Вальд обнаружил «ошибку выжившего», когда исследовал подбитые самолёты в конце Второй мировой…

…а спустя несколько лет его молодой коллега Гилберт Дэниелс, вчерашний выпускник Гарвардского университета, совершил не менее важное открытие.

В начале 1950-х военная авиация США переходила на реактивную тягу. С ростом скоростей резко возросло и количество несчастных случаев. Порой разбивались больше десятка самолётов в день. Перебирая возможные причины аварий, аналитики выяснили, что стандартные параметры кабины – размер и форма кресла, расстояние до педалей и штурвала, высота ветрового стекла и даже форма шлема – установлены по средним параметрам лётчика ещё в 1926 году и с тех пор не изменялись.

Военные решили обновить усреднённый стандарт, чтобы создать более удобную кабину. Это должно было снизить число аварий в условиях, когда пилоту на огромной скорости надо чувствовать себя комфортно, видеть любой прибор, дотягиваться до любого элемента управления самолётом и мгновенно реагировать на любое изменение ситуации.

Учёные провели крупнейшую антропометрию в истории, собрав данные о четырёх тысячах лётчиков по ста сорока параметрам – от роста и размера ноги до длины большого пальца и расстояния от глаза до уха. Вывели среднее арифметическое значение каждого параметра, составили описание усреднённого пилота и, ориентируясь на него, стали конструировать новую кабину, подходящую для всех.

Физический антрополог Гилберт Дэниелс не согласился с коллегами. Он проверил, сколько участников эксперимента вписываются хотя бы в десять главных параметров усреднённого пилота, и получил ошеломляющий ответ: ни один из четырёх тысяч. Трём из десяти характеристик соответствовали только тридцать пять обмеренных лётчиков.

Из этого Дэниелс сделал два вывода. Первый – усреднённого пилота физически не существует. Второй – кабина, спроектированная в расчёте на усреднённого пилота, в реальности не подходит никому.

Система, построенная на усреднении, бесполезна и опасна.

В отличие от военного дела, где ценой ошибки с усреднением лётчиков стали сотни человеческих жизней, в литературе усреднение читателей не ведёт к таким фатальным последствиям. Поэтому этой ошибке не придают большого значения – и она становится «ошибкой выжившего» № 72. Автор, который пишет с прицелом на несуществующего среднестатистического читателя, физически остаётся в живых, но рискует умереть или не родиться как писатель для читателей реальных.

Благодаря Гилберту Дэниелсу произошло немыслимое для армии. Там поняли, что усреднённый пилот – это бесполезная концепция, отказались от подгонки человека под стандарты системы и стали подгонять систему под человека. Сейчас по всему миру, в любом деле, где особенно важна эффективность и особенно высока цена ошибок, вся экипировка и всё оборудование соответствуют большому диапазону человеческих параметров, а не усреднённому значению.

Об этом стоит помнить и писателям. Среднестатистического читателя не существует.

Комедия Гоголя «Ревизор» пользовалась популярностью не только в России. За рубежом её тоже приняли на ура, поскольку чиновники ловчат и воруют в любой стране мира. Усреднённую Гоголем ситуацию хорошо понимали все. Казалось бы, и усреднённый читатель налицо…

…но в Персии схема дала сбой.

Центральный персонаж при первом же случае обращает благосклонное внимание на дам, попавших в поле зрения, а под конец хвастает приятелю: «И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой и дочкой; не решился только, с которой начать, – думаю, прежде с матушки, потому что, кажется, готова сейчас на все услуги». По персидским законам соблазнителя замужней женщины полагалось казнить без разговоров. Поэтому в переводе жену городничего, у которой возникала интрижка с героем, заменили на вторую дочь.

Усреднённый автор, который пишет по шаблонам коучей для усреднённого читателя, создаёт нечто усреднённое и схематичное. Живому читателю приноровиться к такой схеме так же сложно, как жениху разборчивой невесты в другом произведении Гоголя соответствовать заданным параметрам: «Если бы губы Никанора Ивановича, да приставить к носу Ивана Кузьмича…» – и так далее.

Схема отсекает варианты. А живой читатель индивидуален: он выбирает в тексте то, что близко лично ему. И в любом случае бессмысленно искать нечто среднее между российскими читателями и, например, японскими.

Россия и Япония – совершенно разные страны, где аудитории обладают разной ментальностью. При этом японцы любят Чехова больше, чем остальных российских классиков, и переводят чаще, но не могут по-чеховски кратко перевести название пьесы «Три сестры». В японском языке нет понятия – просто сестра. Место в семейной иерархии обозначается чётко: сестра либо старшая, либо младшая. Наиболее распространённая версия перевода дословно звучит как «Три человека старших и младших сестёр». По той же причине предметом дискуссии остаётся перевод афоризма «Краткость – сестра таланта». Сестра старшая или младшая?

Драматургия Чехова настолько популярна в Японии, что первой премьерой токийского театра «Юракудза» в декабре 1945 года, спустя всего несколько месяцев после атомных бомбардировок и окончания Второй мировой войны, стала постановка пьесы «Вишнёвый сад»…

…и всё же особенную любовь японцев Чехов завоевал «рассказами величиной с ладонь», традиционными для японской литературы. Он умел отразить весь мир в одной капле росы, видел очарование в простоте и естественности, вместе с читателями грустил о скоротечности жизни и оставлял им то, что в Японии называется ёдзё: послечувствование, невыраженные эмоции, которые заставляют ещё долго размышлять над прочитанным.

Пронзительный рассказ «Ванька» известен всей России благодаря школьному курсу литературы и всевозможным хрестоматиям. Он был опубликован при жизни Чехова в учебном пособии для российской начальной школы и переведён сразу на все основные европейские языки. Лев Толстой называл рассказ «особо выдающимся». Но многие современники встретили публикацию в штыки…