Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 30)

Самопознание отражается в тексте, как в зеркале. Глядя на интересный процесс, описанный интересным автором, читатель тоже начинает познавать себя. А если писатель пытается познать выдуманных читателей, зеркало будет кривым, и вряд ли кто-то захочет в него смотреться.

Кроме такой возвышенно-поэтической стороны дела, есть ещё вполне земная и рациональная. В интервью 1929 года Альберт Эйнштейн сказал:

⊲

Я не верю в свободу воли. Я верю вместе с Шопенгауэром: мы можем делать то, что хотим, но желать мы можем только то, что должны.

Такой неосознанный потолок желаний есть у каждого. Не стоит переоценивать массовую аудиторию. В 1925 году Корней Чуковский грустно иронизировал:

⊲

Замечательнее всего, что свободы печати хотят теперь не читатели, а только кучка никому не интересных писателей. А читателю даже удобнее, чтобы ему не говорили правды. И не только удобнее, но, может быть, выгоднее. Так что непонятно, из-за чего мы бьёмся, из-за чьих интересов.

Много десятилетий спустя актёр Зиновий Гердт на вопрос: «Что вас раздражает в людях и какие их свойства вы цените?» ответил, что в любом человеке его привлекает сознание своего несовершенства, а раздражает – эпидемия комплекса собственной полноценности.

Это в полной мере касается и писателей, и читателей, а слова Гердта по сути формулируют эффект Даннинга – Крюгера: чем у человека меньше мозгов, знаний и компетенций, тем громче он высказывает экспертное мнение по любому поводу – и тем агрессивнее требует признать своё мнение единственно верным. В то же время обладатели развитого интеллекта, глубоких знаний и многогранных талантов всегда сомневаются в себе и в собственной правоте, поскольку эффект Даннинга-Крюгера действует и во встречном направлении.

Не надо писать с чувством превосходства над читателями – так же как не надо забывать о том, что существенная часть, если не большинство читателей чувствуют своё бесспорное превосходство над автором и остальной аудиторией.

Для того, чтобы убедиться в безупречном действии эффекта Даннинга – Крюгера, достаточно включить любое телевизионное ток-шоу или почитать комментарии к любой толковой публикации в любой социальной сети, не говоря уже о литературных интернет-форумах. Чем скромнее потенциал выступающего, тем больше апломба, и наоборот.

Корней Чуковский, автор с долгой историей успеха и колоссальным писательским опытом, успел написать и об этом – в 1969 году, оказавшись в больнице за неделю до последнего дня рождения и за полгода до смерти:

⊲

Здесь мне особенно ясно стало, что начальство при помощи радио, телевидения и газет распространяет среди миллионов разухабистые гнусные песни – дабы население не знало ни Ахматовой, ни Блока, ни Мандельштама. В разговоре цитируют самые вульгарные фразы, и никто не знает Пушкина, Баратынского, Жуковского, Фета – никто.

В этом океане пошлости купается вся полуинтеллигентная Русь. Это результат спецобработки при помощи газет, радио, журналов «Неделя» и «Огонёк», которые не только навязывают своим потребителям дурное искусство, но скрывают от них хорошее. Оно окружило тайной имена Сологуба, Мережковского, Белого, Гумилёва, Гиппиус, принуждая любить худшие стихи Маяковского…

Словом, вокруг я вижу обокраденные души.

Когда-то Щедрин и Кузьма Прутков смеялись над проектом о введении в России единомыслия – теперь этот проект осуществлён; у всех одинаковый казённый метод мышления, яркие индивидуальности стали величайшей редкостью.

Если уж такой мэтр, до сих пор самый издаваемый в России автор детских книг, не обольщался насчёт читателей, – более скромным авторам точно не стоит расходовать силы на переживания…

…тем более что нобелевский лауреат Иосиф Бродский предложил выход – со ссылкой на Игоря Стравинского. Когда этого композитора спросили: «Для кого вы пишете?», он ответил: «Для себя и для гипотетического alter ego».

Марина Цветаева соглашалась: «Нужно писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь. Короче: свои настольные».

От заискивания перед читателями, тем более выдуманными, не будет литературного толку – да и коммерческого, скорее всего, тоже. В любом случае человеческая психика блокирует всё, что выходит за пределы понимания: желать мы можем только то, что должны. Даже самый фантастический мир, который создан писателем, – это реальные сюжеты, объекты и персонажи, разве что выглядящие необычно и соединённые непривычным образом.

Разные авторы по-разному связывают элементы текста, и одним из самых сильных связующих средств заслуженно считается юмор.

Уместен ли юмор в серьёзном произведении?

Уместен, если автор помнит слова Михаила Жванецкого: «Юмор должен быть проблеском, как маячок».

Чувство юмора «приводит в действие механику мысли», по замечанию великого юмориста Марка Твена. Имеется в виду не нагромождение шуток, а «остроумие глубокого чувства», как считал Достоевский. «Обладая чувством юмора, находишь удовольствие в капризах человеческой природы», – признавался Сомерсет Моэм.

Отсутствие юмора – одна из причин, по которым тяжело читать Льва Толстого. Его сын Сергей в 1923 году опубликовал брошюру «Юмор в разговорах Л.Н. Толстого» с зачином: «Отец мой, Л.Н. Толстой, был очень склонен к юмору», но привёл такие примеры папиных шуток, что неловко за них обоих. Возможно, Лев Николаевич действительно проявлял обозначенную склонность, но чувства юмора недоставало и Сергею Львовичу: видимо, это наследственное.

В каждом своём произведении Лев Толстой был удручающе, беспросветно серьёзен. У него и у его героев никогда не мелькало даже тени улыбки. А ведь эти герои жили в великосветском обществе, где искусство тонкого французского юмора числили среди важнейших достоинств.

«От великого до смешного один шаг» – по свидетельству Доминика де Прадта, повторял Наполеон осенью 1812 года, когда ему было совсем не до шуток. Отступая из России, император перефразировал цитату другого француза, писателя Жан-Франсуа Мармонтеля: «Вообще смешное соприкасается с великим».

Искушённые читатели ценят такие контрастные соприкосновения. Многие выдающиеся произведения литературы построены на этом контрасте. Но даже записи в дневниках Толстого, не предназначенные для чужих глаз, чугунно серьёзны. Тридцатилетний Лев Николаевич писал:

⊲

19 сентября. Решил, что надо любить и трудиться, и всё.

20 сентября. Устал. Не любил и не трудился.

Подобными заметками пестрят его дневники и в двадцать лет, и в восемьдесят. «9 января. 1) Встал поздно. 2) Разгорячился, прибил Алёшку. 3) Ленился. 4) Был беспорядочен. 5) Был грустен… 17 сентября. С тоской в душе шлялся утром… 13, 14, 15, 16, 17 декабря. Утром хотел писать, но не очень, и потому шил сапоги». Отпечаток этой тоски лежит на всей толстовской прозе.

То ли дело Чехов, который умел вышутить и своих героев, и себя самого:

⊲

Третьего дня я был именинник; ожидал подарков и не получил ни шиша. <…>

Я шаферствовал в чужой фрачной паре, в широчайших штанах и без одной запонки, – в Москве такому шаферу дали бы по шее, но здесь я был эффектнее всех. <…>

Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а моё дело показать только, какие они есть. Я пишу: вы имеете дело с конокрадами, так знайте же, что это не нищие, а сытые люди, что это люди культа и что конокрадство есть не просто кража, а страсть. <…>

Рассказ мой начинается, как начинаются вообще все лучшие русские сказания: был я, признаться, выпивши.

«Серьёзность человека, обладающего чувством юмора, в сто раз серьёзней серьёзности серьёзного человека», – говорил Чехов. Его пера достоин реальный диалог журналиста со скульптором Меркуровым:

⊲

– Вы ведь снимали маску со Льва Толстого?

– Снимал.

– Ну и что?

– Сильно прилипла борода.

«Я вовсе не хочу порочить скульптора, приводя этот как бы цинический ответ, – писал Юрий Олеша. – Он совсем и не был в эту минуту циником. Просто он ответил профессионально».

Умение даже о великом говорить с уважением, но без придыхания и временами с улыбкой – не цинизм, а писательское искусство, которое под силу немногим. Тем ценнее оно для читателей, и тем ценнее читатели, которые умеют его ценить.

Эта тема волновала Владимира Набокова, который утверждал: «Все хоть чего-то стоящие писатели – юмористы. Я не клоун, но покажите мне великого писателя без чувства юмора». Кроме того: «Чехов писал печальные книги для весёлых людей; я хочу сказать, что только читатель с чувством юмора сумеет по-настоящему ощутить их печаль». И, наконец: «Горе тому воображению, которому юмор не сопутствует».

Не надо писать слишком серьёзно. Не надо, чтобы у читателей сводило скулы. Не надо выглядеть автором из тех, о ком персонаж Грибоедова говорил: «Словечка в простоте не скажут». Люди порой иронизируют даже в критических ситуациях, а юмор – одно из немногих качеств, которое принципиально отличает человека от других животных.

⊲

– Что вам привезти? – спросил знакомый у смертельно больного Михаила Светлова, собираясь к нему в гости.

– Привезите пива, – сказал Светлов. – Рак у меня уже есть.

Знаменитое гагаринское: «Поехали!» – это юмор человека, сидящего на канистре высотой с десятиэтажный дом, полной топлива, которое может спустя долю секунды превратить космонавта в раскалённую пыль.