Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 22)

Во-первых, по строению слова генацвале – глагол, а не существительное. «Г» в начале означает я – тебя, тебе. «Цвале» – корень менять, заменять.

Во-вторых, в грузинском фольклоре есть стих на старом языке, который даже в Грузии известен немногим, но объясняет многое. История такая:

⊲

Смерть призывает к себе мужчину. Он обращается по очереди ко всем своим родственникам с просьбой заменить его, отправиться к смерти вместо него. Просит мать, отца, сестру, брата… И ото всех слышит отказ. Каждый кивает на другого – мол, он или она тебя заменит.

Жена тоже говорит: «У тебя есть любовница, попроси её». Мужчина обращается к любовнице, потому что больше уже не к кому…

…и она отвечает: «Конечно, генацвале. Я заменю тебя. Покажи, где дорога к смерти, я пойду вместо тебя».

Вот что такое генацвале. «Я заменю тебя у смерти» или «Когда за тобой придёт смерть, я пойду вместо тебя», а не братан или что-то ещё.

Генацвале означает «Я умру вместо тебя».

Дело не в том, насколько достоверна эта история и что скажут о ней уязвлённые фольклористы или филологи. Куда важнее замысел, который может родиться у автора, откопавшего такой самородок. Воплощение этого замысла как минимум поспособствует успеху писателя в личной жизни…

…а успех его литературного произведения сложится так, как ещё во II веке предсказывал в поэме «О буквах, слогах и о метрах» римский грамматик Теренциан Мавр: «Судьба книг зависит от способности читателя к их восприятию».

Как заставить читателей воспринять замысел?

Некоторое нахальство не помешает.

Существует распространённая «ошибка выжившего» № 67, которую выражают формулой спрос определяет предложение.

Для начала это пример уже упомянутой стилистической ошибки. «Мать любит дочь» – кто кого любит? Корректно выглядят варианты спрос определяется предложением или предложение определяется спросом.

Спрос доминирует в обществе тотального дефицита. Потребитель готов броситься на то, что предложено, лишь бы купить. Во времена СССР реклама «Летайте самолётами ˝Аэрофлота˝!» вызывала смех, потому что других самолётов не было. При дефиците предложение определяется спросом.

Если же дефицита нет, спрос определяется предложением. Когда на рынке предлагается избыточное количество смартфонов, реклама создаёт спрос на определённую модель.

Не надо писать в расчёте на то, что воплощённый замысел привлечёт к себе внимание сам по себе, своими собственными достоинствами.

На книжном рынке сейчас царит изобилие. Читателям есть из чего выбирать. Издательства балуют их соблазнительными предложениями, но физически не в состоянии достойно прорекламировать каждого автора. К тому же особого спроса на тот или иной замысел не существует, а реклама обычно касается других аспектов книги.

В любом случае писатель должен сам прилагать усилия к тому, чтобы выделить воплощение своего замысла среди огромного множества других…

…но для начала хотя бы привлечь к нему внимание. В этом деле не последнюю роль играет разумный эпатаж. Правда, вряд ли кто-то возьмётся определить границы разумного. А широко известным примером использования эпатажа в литературе служит манифест 1912 года «Пощёчина общественному вкусу», который выпустила группа молодых российских футуристов. Они, как авторы во все времена, старались привлечь к себе внимание и заявляли:

⊲

Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней…

Владимир Маяковский, один из авторов нахального манифеста, даже много лет спустя на вопрос: «Часто ли вы заглядываете в Пушкина?» отвечал: «Никогда не заглядываю. Пушкина я знаю наизусть». И в доказательство декламировал стихи любимого поэта.

Тезис о необходимости забыть классиков, как первую любовь, был эпатажным трюком для того, чтобы вызвать первичный интерес аудитории: кто посмел покуситься на святое?! Тем, кто заинтересовался, футуристы предлагали уже не хлёсткие лозунги, а воплощение своих литературных замыслов.

Схожий приём использован и в этой книге. Разобрать проблемы стиля и слога можно было на примерах сочинений малоизвестных писателей или вообще выдумать. Но гораздо эффектнее выглядит разбор огрехов самого Льва Толстого. Мимо такой наживки не пройдёт никто.

Один из величайших философов XX века Мартин Хайдеггер говорил: «Мы часто забываем, что мыслитель, по существу, более действенен там, где его опровергают, а не там, где с ним соглашаются».

Толстой – в первую очередь мыслитель, но даже обоснованный выпад в адрес его писательства раздражает многих. Это гарантия того, что читатели не останутся равнодушными и будут с особенным вниманием изучать весь окружающий текст. Чего, собственно, и добивается любой смышлёный автор.

Обеспокоенные, возмущённые читатели станут спорить с писателем, который их задел, и это прекрасно. «Диалог всегда немного сражение. Потому что если соучастник диалога думает точно так же, как я, то мне его легко понимать, но он мне совсем не нужен», – писал великий знаток русской литературы Юрий Лотман.

Интеллектуальная провокация – продуманная, а не эпатаж ради эпатажа – вовлекает читателя в диалог с писателем и поднимает его с уровня простого потребителя до уровня соучастника творческого процесса. Художественная литература отличается от агитационной как минимум тем, что не стремится никого ни в чём убедить. Писательская задача – дать пищу для размышлений, чтобы читатель сам потрудился умом и душой.

Как быстро давать пищу для размышлений?

В художественной литературе самый быстрый способ сообщить что-то читателю – это диалог персонажей…

…но самый быстрый не значит самый простой. Рэй Брэдбери признавался: «Иногда я подслушиваю разговоры… И знаете что? Люди говорят ни о чём».

Пустой диалог «как в жизни» убивает художественную литературу. В то же время разговор персонажей может быть литературным и служить решению драматургических задач, если по-новому открывает героев, сообщает читателю новую информацию или даёт новый толчок описываемым событиям.

Диалоги происходят с тех пор, как появилась речь. Но диалог именно как литературный приём разработал около 2400 лет назад древнегреческий философ Платон – ученик Сократа и учитель Аристотеля. Он и его коллеги предпочитали вести устную полемику. В разговоре есть возможность мгновенно приводить доводы в защиту своих тезисов, адаптируясь к оппоненту, а письменный текст беззащитен перед критикой.

Платон искал способ компенсации «молчания» текста и пришёл к литературной форме диалога, который имитировал живой разговор. Платоновский диалог отличался от бытовых разговоров «ни о чём», огорчавших Брэдбери. Он строился по законам драматургии: каждая реплика была необходима и решала определённую задачу. Собеседники словно играли в пинг-понг, перебрасываясь репликами. На каждый выпад следовал достойный ответ, на каждую атаку – защита или контратака. В хорошем диалоге не было места репликам, написанным просто ради того, чтобы персонаж не молчал и что-то говорил.

Современники Платона оценили эффективный приём и продолжили его разрабатывать. Спустя столетие философ Гегесий Киренский написал трактат в диалогах «Умерщвляющий себя голодом», а ещё через двести лет римский оратор Цицерон объявил это произведение самым депрессивным из когда-либо написанных.

По сюжету главный герой осознанно морит себя голодом. Друзья в диалогах пытаются его вразумить. А он перечисляет жизненные невзгоды, муки, страдания – и приводит неопровержимые доводы в пользу того, что со всем этим надо покончить и добровольно уйти в мир иной.

Суицидальная концепция героя была настолько убедительно аргументирована, что среди жителей Александрии Египетской нашлись её последователи, которые умерщвляли себя голодом по-настоящему. В результате царь Египта запретил Гегесию публично выступать, сам философ на века получил прозвание «Учитель смерти», а ситуация вокруг его трактата сложилась вовсе не шуточная, хотя и курьёзная.

Дело в том, что диалоги были не руководством для самоубийц, а комплексом риторических упражнений. Гегесий показывал, как должна строиться успешная полемика. И для усиления драматургического эффекта заставил героя защищать абсолютно дикий тезис об отказе от жизни.

Трактат «Умерщвляющий себя голодом» разумно уничтожили ещё 2000 лет назад. Память о нём сохранилась лишь благодаря диалогу Цицерона «О презрении к смерти». А литераторам Гегесий Киренский оставил пример сокрушительной силы художественного слова, способного победить у читателя даже инстинкт самосохранения.

Не надо писать пустые диалоги.

Как ещё авторы пытаются интриговать читателей?

Есть писатели, которые привлекают внимание к своим воплощённым замыслам, используя магию больших чисел.

Когда Иван Гончаров потратил двадцать лет на роман «Обрыв», это произвело впечатление, но удивления не вызвало. Чиновник высокого ранга выполняет свои прямые обязанности, а пишет в свободное время, которого у него не может быть много. Чему тут удивляться?

К нынешним чиновникам и другим писателям это не относится. Свободного времени у них в достатке. Но и сейчас, например, в рекламе нашумевшей биографической книги «Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея» делается упор на то, что Мартин Шервин и Кай Берд работали над ней в течение двадцати лет.