Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 18)

– слова и поступки персонажа должны соответствовать тому, что говорит о нём автор;

– герои произведения не должны навязывать читателю мысль, будто бы грубые трюки, к которым они прибегают по воле автора, объясняются «сноровкой обитателя лесов, удивительно тонким знанием леса»;

– герои должны довольствоваться возможным и не тщиться совершать чудеса; если же они и отваживаются на что-нибудь сверхъестественное, дело автора – представить это как нечто достоверное и правдоподобное;

– автор должен заставить читателей интересоваться судьбой своих героев, любить хороших людей и ненавидеть плохих;

– авторская характеристика героев должна быть предельно точна, чтобы читатель мог представить себе, как каждый из них поступит в тех или иных обстоятельствах.

«Вычёркивайте все восклицательные знаки. Ставить восклицательный знак – всё равно что смеяться собственной шутке», – утверждал Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

«Из двух слов следует выбирать меньшее», – изящно шутил Поль Валери.

«Перечитывайте написанное, и если вам попадётся особенно изысканный оборот, вычёркивайте его», – советовал Сэмюэл Джонсон, которого Оксфордский национальный биографический словарь называет «возможно, самым выдающимся литератором в истории Англии».

В любом случае тому, кто хочет писать стильно и сохранять хороший слог, вредно торопиться. «Я могу писать лучше любого, кто пишет быстрее меня, и быстрее любого, кто пишет лучше меня», – посмеивался американский журналист Эббот Джозеф Либлинг, а двумя столетиями раньше него великий британец Вальтер Скотт авторитетно заявил: «Беда тех, кто пишут быстро, в том, что они не могут писать кратко».

Что в итоге?

Казалось бы, всего одна «ошибка выжившего»:

№ 47 – не придавать исключительной важности стилю и слогу.

В действительности эта общая ошибка состоит из десятков частностей, и практически каждая из них – самостоятельная «ошибка выжившего», которая встречается у знаменитых писателей.

Тех, кого интересует более подробный разбор, ждёт книга Норы Галь «Слово живое и мёртвое». Профессиональные рецензенты считают, что она «построена как обзор примеров удачной и неудачной работы с языком и в особенности направлена против неумеренного и неоправданного использования канцелярского стиля и иноязычных заимствований. Нора Галь разбирает множество переводческих, писательских и просто речевых ошибок и намечает некоторые общие принципы, благодаря которым литературный текст звучит живо и выразительно, читается увлекательно и вызывает доверие читателя».

В здешнем разделе перечислены семнадцать важных ошибок, а не одна. Но пронумеровать каждую – значило ухудшить восприятие текста. Просто дальнейшая нумерация начнётся не с сорок восьмого, а с шестьдесят четвёртого пункта.

Нельзя недооценивать опасность ошибок, относящихся к стилю и слогу. Знаменитости, которые их совершали, уже добились успеха. Это было в разное время и в разных обстоятельствах…

…а главное, этот успех в прошлом. Задача антикоучинга – предостеречь смотрящих в будущее: тех, чьи литературные успехи ещё впереди. Каждая ошибка, которую издатели, редакторы и критики, умиляясь, легко прощают именитым авторам, способна уничтожить писателя, который ещё не защищён бронёй известности.

«Стиль – это простой способ говорить сложные вещи», – поэтично заметил Жан Кокто.

Стиль – это художественное единство литературного произведения. Благодаря стилю читатель может сознательно повторить творческий акт, вслед за автором воссоздать его текст и расшифровать вложенные смыслы, становясь единомышленником писателя.

Хороший стиль и слог – это нужные слова, расставленные в нужных местах. Плохо расставить случайные слова может кто угодно, для этого нет необходимости в писателе. И литературой такой плохо написанный текст не будет.

«Рано или поздно человек в писателе впадает в зависимость от писателя в человеке, не от сюжета, но от стиля», – говорил Бродский, рассуждая о Довлатове, и вряд ли большинство авторов откажутся от хотя бы доли успеха Бродского или Довлатова.

Не надо писать, подчёркивая свою примитивность штампами вроде студентов первого курса и косых лучей заходящего солнца: тысячи ремесленников уже сделали это тысячи раз.

Не надо писать без постоянной тренировки языкового слуха, литературного вкуса и чувства стиля: не надо коверкать и обеднять русский язык.

Не надо писать усреднённым языком, лишённым выраженных признаков авторства: безликий текст имеет совсем скромные шансы на успех.

Не надо писать, не пытаясь при помощи хорошего слога превратить мысли, чувства и слова в единый хор: признак успешного текста – «совершенное согласие между словом и мыслью».

Не надо писать, насыщая текст архаизмами, неологизмами, варваризмами, провинциализмами и простонародными словами: без необходимости это мусор, а не украшение или особенность стиля.

Не надо писать, не используя тропов: это атрибут художественной литературы и основа индивидуального авторского стиля.

Не надо писать немузыкально: мелодия и ритм фразы столь же важны, как и правильно подобранные слова.

Не надо писать, злоупотребляя авторской пунктуацией и стилистическими приёмами: они способны ощутимо ухудшить восприятие текста и затмить собой смыслы, вложенные в текст.

Не надо писать с упором на дизайн текста: сперва – история, действие и смыслы, а потом уже словесные украшения.

Не надо писать чересчур мудрёных текстов, если они адресованы широкой читательской аудитории: разумный компромисс приносит больше пользы, чем поза художника «я так вижу».

Не надо писать, забывая об особенностях человеческой психики: для удобства восприятия текст разбивается на абзацы по нехитрому принципу.

Не надо писать, расставляя слова в неудобном и нелогичном порядке: большинство сложносочинённых предложений только выигрывают от разделения на части, и к причастию в начале фразы лучше относиться с осторожностью.

Не надо писать пустых фраз «для воздуха» и фраз-дублёров, подменяющих собой непосредственную реакцию персонажей: бессмысленное топтание на месте заставляет читателя скучать и мешает восхождению к вершине писательского замысла.

Не надо писать, ориентируясь на рыночный успех откровенного мусора: миллионы мух не могут ошибаться, но тому, кто ищет себя в художественной литературе, лучше ориентироваться не на мух.

Не надо писать, пренебрегая стилем и оглядываясь на знаменитостей, которые могли себе это позволить. Не могли, но позволяли, а проблемы со стилем и слогом компенсировали другими достоинствами. Чехов писал в 1900 году:

⊲

Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шершавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться.

О стиле и слоге Толстого речи нет: разговор только об авторитете, о духовном лидерстве, о труде пастуха литературного стада, о преграде дурновкусию и пошлости… Вскоре после появления Чехова на свет Лев Толстой вырос в общественное явление, а ещё позже достиг международного масштаба, и ему прощались любые литературные огрехи. То, что́ он писал, было важнее того, ка́к он это делал. Да и читательская аудитория тогда заметно отличалась от нынешней…

…и всё же Толстой знал о своём профессиональном недостатке – и с тем же чувством, что и Бунин о Набокове, говорил о безукоризненном стилисте Лермонтове: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский».

Упоминание Достоевского заслуживает особого внимания. Они с Толстым – современники, всего семь лет разницы в возрасте, и на этом сходство заканчивается. Достоевский существовал в другом слое общества, иначе относился к церкви, работал в другой эстетике, интересовался совсем другими персонажами… Тем примечательнее реакция Толстого на смерть Достоевского:

⊲

Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Я был литератор, и литераторы все тщеславны, завистливы, я по крайней мере такой литератор. И никогда мне в голову не приходило меряться с ним – никогда. Всё, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. Я его так и считал своим другом и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это моё. И вдруг за обедом – я один обедал, опоздал – читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу.

Толстой был велик духом – как человек: литературное творчество неотделимо от личности. Свои проблемы со стилем и слогом Лев Николаевич компенсировал суровой искренностью. Открыто называл «Войну и мир» многословной дребеденью и пустяком, открыто говорил о своём писательском тщеславии, о зависти к искусству и уму…

…но говорил и о радости, которую доставляло ему дело сердца Достоевского. Хотя признавался, что чиновники, семинаристы, студенты и прочие персонажи «Дядюшкиного сна», «Белых ночей» или «Преступления и наказания» ему неинтересны и непонятны так же, как лошадь, везущая бочку.