К особенностям авторского слога Льва Толстого можно отнести многоязычие, использованное в романе «Война и мир», хотя знатоки французского читали салонные диалоги без восторга: там тоже встречались языковые проблемы.
Особенностью слога Николая Гоголя было сочетание высокого литературного стиля с просторечием крестьян, живших на берегу Диканьки:
⊲
Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное, и голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землёю, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих! <…>
Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пёстрыми огородами, осеняемыми статными подсолнечниками. Серые стога сена и золотые снопы хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зеркало – река в зелёных, гордо поднятых рамах… как полно сладострастия и неги малороссийское лето! <…>
– Чтоб ты подавился, негодный бурлак! Чтоб твоего отца горшком в голову стукнуло! Чтоб он подскользнулся на льду, антихрист проклятый! Чтоб ему на том свете чёрт бороду обжёг!
– Вишь, как ругается! – сказал парубок, вытаращив на неё глаза, как будто озадаченный таким сильным залпом неожиданных приветствий, – и язык у неё, у столетней ведьмы, не заболит выговорить эти слова.
Особенности слога использовал Пушкин, к примеру, в исторической повести «Капитанская дочка», где речь простолюдина Пугачёва отличается от речи рассказчика из дворян:
⊲
Я не почёл нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в комендантский дом, заранее воображая себе свидание с Пугачёвым и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не был совершенно хладнокровен. <…>
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачёв смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной весёлостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
– Что, ваше благородие? – сказал он мне. – Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе верёвку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось… А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умёту, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват, – продолжал он, – но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов. То ли ещё увидишь! Так ли ещё тебя пожалую, когда получу своё государство!
Составить представление об авторском слоге позволяет поиск индивидуальных литературных ходов, приёмов и особенностей, свойственных конкретному писателю. А основное свойство хорошего слога, по мнению критика Алексея Мерзлякова – современника Пушкина и Гоголя, – это «совершенное согласие между словом и мыслью».
Не надо писать без стремления к этому согласию.
Что ещё важно для хорошего слога?
Основные требования к слогу, в принципе, те же, что и к его родственнику – стилю.
Желающие получить подробные сведения могут ознакомиться, например, с «Учебным курсом теории словесности». Эта книга Николая Ливанова, опубликованная в 1910 году и выдержавшая несколько переизданий, остаётся современной. А вкратце…
Правильность речи играет важнейшую роль для писателя. Необходимо считаться с нормами и правилами русского языка, если только их нарушение – не художественный приём. Трюк работает, например, в случаях, когда повествование ведётся от первого лица и выдуманный рассказчик владеет языком недостаточно хорошо. Но для того, чтобы успешно сымитировать полуграмотную речь, сам автор должен особенно хорошо знать язык.
Чистота речи – залог хорошего литературного языка. Архаизмы, неологизмы, варваризмы, провинциализмы и простонародные слова, используемые без надобности или в чрезмерном количестве, засоряют речь:
– архаизмы – это слова устаревшего звучания и вышедшие из употребления. Авторы часто используют их для демонстрации словарного запаса или для создания собственного стиля, но в большинстве случаев либо запутывают читателя, который следит за сюжетом и персонажами, а не за филологическими упражнениями автора, либо сбивают с толку, поскольку не все владеют лексиконом Ивана Грозного. В пьесе «Иван Васильевич» Михаил Булгаков от души повеселился. «Паки, паки… Иже херувимы», – бормочет персонаж на церковнославянском, но фраза не имеет смысла. Архаизмы могут произвести эффект, далёкий от авторской задачи. Настойчивое употребление слова мужеский вместо мужской или нервический вместо нервный вызовет у читателя скорее недоумение и смех, чем восхищение уровнем развития автора;
– неологизмы – новые слова, как недавно появившиеся в языке, так и придуманные самим автором. Их использование без явной необходимости не способствует пониманию текста основной массой читателей. Опыты Хлебникова, Маяковского и других активных словотворцев показали, что подавляющее большинство неологизмов остаются только экспериментами автора;
– варваризмы – иностранные слова. Часть из них со временем приживаются – достаточно вспомнить фразу Дитмара Розенталя: «Я студент филологического факультета Петербургского университета», где исконно русских слов нет. Но вряд ли язык станет богаче, если уборщицу назвать клининг-менеджером. Основная часть варваризмов сперва засоряет язык, в котором достаточно собственных слов для обозначения даже новых понятий, а потом так и остаётся мусором, переходя вдобавок в разряд архаизмов. О хорошем говорили – ништяк, потом стали говорить – кул, потом – свэг… Читатель поймёт, но не воспримет слово, которого не было в его активном лексиконе. Если варваризм не речевая характеристика персонажа и не признак времени действия, его лучше избегать;
– провинциализмы – слова из лексикона жителей отдельных регионов России. В большинстве случаев провинциализмы непонятны жителям остальной страны. Сибиряки исстари говорят варна́к, имея в виду беглого каторжника, но сейчас об этом известно уже немногим. Распространённый в советское время малый грузовой фургон Иж-2715 в Ленинграде неофициально называли каблучок, а в Саратове – пирожок. Ленинградцы не знали саратовского названия, саратовцы – ленинградского, а остальные россияне имели право не знать ни того, ни другого, потому что в их провинции фургончик назывался иначе. Нет смысла писать о своём блекотании, если текст адресован не только жителям Перми. Да и там уже далеко не каждый догадается, что блекотать – значит кричать овцой или нести чушь. Если провинциализм не специальная краска, необходимая автору художественного текста, для массовой читательской аудитории стоит использовать всем понятные слова: русский язык достаточно богат;
– простонародные слова – как ни странно, результат культурной эволюции. С появлением письменности речь разветвилась на литературную и разговорную. Литературная речь богаче и благозвучнее, в разговорной заметно больше вульгаризмов: например, лицо называют рылом, голову – репой, девушку – тёлкой… Разговорная речь с простонародными словами уместна для характеристики персонажа, но не стоит подменять ею литературный язык, если это не служит решению художественных задач.
Ясность речи – требование к стилю, слогу и речи вообще. Писатель, как и любой, кто хочет быть понятым, старается не допускать двусмысленностей. А у небрежного автора они обязательно возникнут:
– если подлежащее и прямое дополнение имеют одинаковые окончания: «Мать любит дочь» – кто кого любит?
– если омонимы используются без контекста: «Он ловко меня провёл» – значит обманул или указал наилучший путь?
– если пропущен или неверно поставлен знак препинания, как в классическом примере: «Казнить нельзя помиловать», где одна запятая решает судьбу человека;
– если фраза составлена так, что из-за некорректного согласования может быть двояко истолкована: «Тяжело положение предводителя войска, утратившего бодрость» – кто утратил бодрость, предводитель или войско?
– если автор изъясняется длинными, сложно составленными фразами с большим количеством придаточных и пояснительных предложений. Здесь в лидерах Лев Толстой с зачином повести «Два гусара», состоящим из одной фразы:
⊲
В 1800-х годах, в те времена, когда не было ещё ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стёклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, – в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, – когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были ещё молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков, когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, – в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, – в губернском городе К. был съезд помещиков, и кончались дворянские выборы.
