Дмитрий Мельников – Солнечное затмение (страница 11)

Вода зеркалом простирается по всей площади Пластилиновой долины. Наша палатка представляет собой шатёр, вросший в глиняный фундамент высотою примерно в метр, и от низа до верха была замызгана комьями глины – мы вчера так швыряли её из воды, что доставали почти до макушки.

Всю первую половину дня пришлось чиститься, мыться, приводить в порядок себя, оружие, обслуживанию которого уделили много времени, и прилегающую территорию. Во время похода за обедом, куда мы в последнюю очередь из наших ходили с Сашей Ливановым, мы застали как перед строем (видимо, какого-то мотострелкового подразделения) офицер, старший лейтенант, очень сильно оскорблял одного из бойцов своего подразделения, даже выдал ему пару затрещин. Возможно, и было за что, да только, как показалось, это выглядело слишком жестоко, и Саша Ливанов не преминул заметить:

– Товарищ старший лейтенант, зря вы так! Не забывайте, что мы на боевых действиях – свои же завалить могут.

Это было, конечно же, и нарушением субординации и некой фамильярностью, но, наверное, все, кто сейчас был в строю, подумали то же самое. И офицер промолчал. Я увидел в строю своего земляка, казаха Мишу, который был не только из Волгоградской области, но даже из соседнего с моим района. Я махнул ему рукой – он ответил, как мог, кивком головы на половину сантиметра.

После обеда Валиев отправил меня с Сашей Панчишиным на наблюдательный пост со стороны лагеря, где был тот свет на склоне горы. Нам выдали по одной офицерской плащ-палатке в дополнение к имеющейся у нас солдатской, бинокль и наставление смотреть во все глаза. Для чего это было, зачем, мы понять пока не могли. Я помню только, как в своё время капитан Ребенко сказал, что если солдату нечего делать, то он должен стоять в строю. Наверное, это и был тот самый случай. Плохо было только то, что после обеда вновь пошёл дождь, который после часа нудного покрапывания опять превратился в ливень, может быть, не такой сильный, как вчера, но всё же это был самый настоящий ливень. И если вчера ещё было чем заняться, а занятие было славное!, то сейчас можно было только лежать и ёжиться, вставать нельзя. «Нет, ну какой идиот пойдёт в атаку в такую погоду!», – думаю я, – «Этак можно просто стать посмешищем, завязнув в грязи на подходе». Саня был метрах в пятнадцати от меня и с ним невозможно было обмолвиться и словом, ведь сквозь этот шум мы бы всё равно ничего не услышали. Как он там, интересно? Вода прибывает не так стремительно, как вчера, но время же, время… Время просто стоит на месте, а я даже не знаю, сколько нам стоять на посту, хотя в данном случае выражение «лежать на посту» было бы более правильным; в патруле мы были по два часа, здесь, наверное, должно быть не больше, но ведь сейчас день, может, и по четыре часа будем нести службу. Я лежу на животе, подогнув под себя согнутые в локтях руки, а вода уже стала приближаться к плечам. Автомат теперь я держу за спиной стволом вверх, к голове, в наиболее высокой точке, но отрадно то, что вода довольно тёплая, не холодно – всего лишь неприятно.

Прошло ещё часов шесть, а может быть и восемь, а может быть и целая вечность, и к нам, наконец, пришли Саша Ливанов и Андрей Рембовский по прозвищу Рэмбо, который, как известно, на Рэмбо совсем не походил, но сейчас определённо представлялся не мéньшим спасителем. Оказалось, что мы были на посту всего четыре часа. За время несения дежурства на посту наши товарищи принесли из хозяйственного подразделения и наладили печку-буржуйку, растопили её, но с началом нового ливня затушили. Сейчас же все, кто не был на посту, сидели в палатке и курили – те, кто были курящими.

Плавно наступил вечер, а с ним и ужин, в палатке вновь затопили печку, пустив на дрова пару ящиков из-под реактивных снарядов, которые лежат в общей стопке в центре лагеря, и, наконец, этот очередной день закончился. Нас всё пугали боевыми действиями, атаками ваххабитов, но пока приходится сражаться только с матушкой-природой и мы ей явно проигрываем.

XII

На утреннем построении старший лейтенант Валиев рассказал нам, сколько стоит автомат АК-74.

– Семь лет, – сказал командир. – Семь лет лишения свободы. Именно столько вы заплатите из вашей юношеской жизни за автомат, если, конечно, попытаетесь продать его.

Мы молчим и пока не понимаем в чём дело.

– Довожу до вашего сведения: в мотострелковом батальоне нашлись несколько дурачков, которые решили продать автомат в ближайшее к нам село, будь оно неладно. Вынесли его вчера из части во время ливня и продали. Ну как можно быть такими придурками? Ведь найдут, найдут и ещё раз найдут! И посадят! Кибернетические дауны!

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? – через небольшую паузу спросил Саша Ливанов и, не дождавшись ответа от крайне удивлённого Валиева, продолжил. – А где они лишний автомат достали?

– Скажи, Ливанов, – ответил командир, наклонив голову и немного прищурившись, чем напомнил вождя мирового пролетариата. – Вот зачем ты такие албанские вопросы задаёшь? Тебе какая разница: чей, откуда? Не это главное, а то, что он подорвал боеспособность всего нашего батальона, продал вверенное ли ему оружие, или чьё-то ещё, совершил государственное преступление!

– А Шварцман не подорвал нашу боеспособность тем, что свой автомат ухандокал? – спросил Саня.

Тотчас пошли смешки, которые просто нельзя было сдержать.

– Молчать! – вскрикнул заметно занервничавший Валиев. – Отставить разговоры в строю! Шварцман, конечно, раздолбай, но всё же не негодяй. Умысла не было на преступление! Автомат спишем на боевые потери.

– Ну вот, Шварцман, ты пока единственный из нас, кто воевал! – торжественно прошептал ему в спину Костя Левин.

Опять последовал смех, только уже более громкий, и Валиев вновь повысил голос.

– Что, давно в упоре лёжа не стояли? – оскалился он. – Сейчас напомню, что это такое! Разойдись!

Путь к месту раздачи еды сегодня почему-то оказался сложнее, чем вчера – видимо тот, кто спустил вчера воду под землю, сейчас вновь закрыл сливное отверстие и забыл его открыть: вода стояла повсюду тонким слоем, лишь кое-где виднелись островки грязи. Когда мы проходили мимо одного из мотострелковых подразделений, то увидели недавно выкопанный за палаткой ров, наподобие окопа, и в нём, держась за руки, почти по пояс в воде, стояли три солдата: грязные, чумазые, потрёпанные. Те, что были крайними, держали в руках оголённые провода от телефонного аппарата, работа которого инициировалась вручную, посредством вращения индуктора, в результате чего аппарат вырабатывал напряжение от шести до двенадцати вольт, которое, учитывая нахождение военнослужащих в воде и их сцепку между собою, проходило сейчас через их тела. Ручку индуктора крутил майор Ерофеев из мотострелкового батальона. Он был десантником, хотя и служил в мотострелковом батальоне; мы его знали по совместным учениям на дальнем полигоне в месте нашей постоянной дислокации. Он был так высок ростом, плечист и мускулист, что телефон в его руках казался какой-то детской игрушкой. На каждое движение индукторной ручки он с яростью выдавливал из себя слова: «Кому вы продали автомат? Кому вы продали автомат?». Солдаты дёргались, извивались, кривили лица от судороги, но ничего не говорили. С неприятным удивлением я заметил, что в середине их цепи стоял тот самый казах Миша, мой земляк.

Экзекуция продолжалась, когда мы возвращались с обеда, но вечером, перед заступлением в патруль, я уже видел Мишу, стоявшего у штаба батальона с деревянным автоматом. Саша Ливанов подошёл к нему и спросил:

– Ну что, куда ружо дел, боец? Нам здесь сказали, что весь батальон оказался в опасности из-за твоего предательства. А бабосики-то куда хотел потратить?

Миша стоял по стойке смирно, вытянувшись в струну, и лишь хищно сверкал глазами на моего товарища и даже на меня, хотя я ему ничего не говорил. Казалось, что если бы не обязанность стоять смирно, то он бы просто бросился на нас с кулаками.

– Пойдём! – сказал я Саше. – Хватит уже.

Мне было очень неприятно, что мой земляк оказался в такой ситуации, и после того как я увидел его в той канаве, мне даже стало его жаль, но сейчас, когда он так откровенно хищно смотрел на нас и казался загнанным зверем, жалость прошла и осталась только неприязнь.

Патрулирование по лагерю возобновилось, я заступил в патруль в паре с Сашей Панчишиным, ещё одним моим земляком из Волгоградской области. Саша жил в одном из районных центров Волгоградской области, был высоким статным молодым человеком, с детства занимался с родителями сельским хозяйством, из-за чего имел прекрасно развитую мускулатуру, огромные мозолистые ладони, которые, если надо было, превращались в громадные кулаки. Характер у Сани был довольно вспыльчивым, но отходчивым, если он и мог быстро завестись, то так же быстро и успокаивался. Иногда бывало даже так, что он не помнил, как на кого-то злился накануне, или с кем-то ругался, как будто этого события вообще не было, что, несомненно, удивляло некоторых из нас, но не так чтобы сильно.

Будучи у штаба батальона, мы из разговора начальника штаба с каким-то офицером услышали, что назавтра для нас ожидается выезд, но куда, сказано не было. Мы не спеша обошли лагерь по периметру и в расположении артиллерийской батареи встретили ещё одного своего земляка из Волгоградской области, наводчика самоходной артиллерийской установки, Валеру из города Котельникова, разлеглись прямо на башне его боевой машины и стали курить, размышляя о том, что будем делать после армии.