Дмитрий Мельников – Солнечное затмение (страница 10)

– Стой! – последовал резкий окрик. – Стрелять буду!

– Триии! – ещё раз выкрикнул я.

– Стооой! – прокричал часовой и выстрелил длинной очередью поверх наших голов, – Лооожииись!

Мы буквально рухнули наземь и закричали на часового, который тотчас огонь прекратил и запросил пароль повторно, назвав теперь цифру «четыре». С арифметикой у нас проблем не было, и Саша ответил правильно. Часовой позволил нам подойти, а когда приблизились, возникло сильное желание врезать со всей пролетарской ненавистью по этой сейчас невинно улыбающейся роже.

Но если здесь, на периметре, было спокойно, то в глубине лагеря несение ночной службы у каждого расположения представляло собою жалкое зрелище. На входе в одну из больших палаток, на сорок человек, в своеобразном тамбуре, крепко сжав автомат в руках, сидя спит часовой. Осторожно, чтобы не разбудить его, мы прошли внутрь, окинули взглядом сонное царство и я, поскольку вошёл первым, взял ближайший к выходу автомат из самодельной пирамиды.

XI

Утром следующего дня в штабе был разбор полётов и скандал.

Оказалось, что автомат, вынесенный нами из палатки, принадлежал одному из командиров взвода мотострелковой роты. Старший лейтенант Валиев автомат, конечно же, вернул, но не забыл напомнить, что службу должны нести добросовестно все и везде, в любом месте, где бы ни находились. Командир взвода тоже получил нагоняй, однако больше всех пострадал тот часовой, который вечером следующего дня снова стоял на посту, но уже у штаба батальона и с деревянным автоматом. Несомненно, это было наказание за такой серьёзный проступок, но также было и удивительно, как скоро наши умельцы смогли выпилить абсолютно точно похожую на автомат Калашникова деревянную модель.

Бóльший скандал, как оказалось, был ещё впереди, но сегодня днём от нас, разведчиков, командование батальона потребовало выделить один экипаж для выполнения боевого задания, какого – никто не знал, конечно же. Поехал третий экипаж, командиром с ними поехал старший лейтенант Валиев. Быстро собрались и уехали, а мы оказались предоставлены сами себе. Олег Барков как всегда, будучи старшим в отсутствие нашего командира, распределил ночные дежурства и остаток дня мы посвятили наведению порядка в палатке и самим себе. Что можно было бы поделать? Я бы с удовольствием почитал книги или газеты, но ничего этого у нас не было, почта к нам не приходила, да и как она могла к нам прийти, если мы сами только что уехали из части? Да и знала ли она, эта почта, куда надо доставлять письма и газеты?

Между тем, уже стемнело, а наши товарищи так и не вернулись. Какое-то нехорошее чувство щемило в груди, а ведь ещё часов шесть назад я позавидовал им в том, что они едут, а я остаюсь, но сейчас я уже не был уверен в том, хотел бы я оказаться на их месте или нет. И самое главное, никто ничего не знает и никто ничего не говорит. Как пришло время отбоя, Олег Барков скомандовал спать без каких-либо возражений, потому что отсутствие товарищей может быть «по плану», может быть и нет, но это не повод не поддерживать дисциплину в нашем подразделении. Возразить ему было трудно, как потому что с ним были все согласны, так и потому что это было бесполезно: Олег обладал богатырским телосложением и твёрдым непреклонным характером.

Сегодня от безделья спать совсем не хочется, поэтому надо просто лежать и думать о чём-то приятном. Но я не могу сконцентрироваться абсолютно ни на чём, мысли блуждают и разлетаются, как листы бумаги на ветру у неловкого писателя, о Насте думать не хочется – слишком грустно, о матери – слишком тягостно, как там она сейчас одна? Мечтать? Да, только мечтать. Я не успел придумать, о чём можно мечтать и заснул, слушая сквозь сон, как редкие капли дождя стучат по тенту палатки.

Не знаю, сколько я проспал, но вот сквозь сон я услышал привычное уже и негромкое рычание подъезжающей машины, нашей машины! Значит, скорее всего, всё нормально. Олег, оказывается, был на улице, и я услышал его зычный голос: «Ну что, где были, парни?». «Там, где стреляют», – ответил механик-водитель Игорь Авдеев.

Очень хорошо… что все вернулись невредимыми… ведь невредимыми? Очень хочется спать…

– Парни, подъём! – через неопределённое время разбудил меня как всегда громкий голос Олега Баркова (что же он, вообще не спит сегодня?). – Подъём! Подъём! Потоп!

Я не сразу понял, в чём дело, но сильнейшая барабанная дробь дождя в туго натянутую брезентовую палатку быстро привела меня в чувство, я подскочил и сразу же угодил в воду, которая была внутри уже по щиколотку: плавает всё, что не закреплено или не находится на нарах. Еле успев поймать свои кирзовые сапоги с портянками внутри, я успел правильно намотать последние, натянуть сапоги и быстро оделся – нам, судя по всему, предстоит весёлая ночка! Мы пока даже не знаем, что делать, но вот старший лейтенант Валиев стал командовать спокойно, трезво, рассудительно: если у кого надет свитер – свитер снять, положить в вещмешок; вынуть из вещмешка лопатку; вещмешок, спальный мешок – на нары, лучше всего прижать, если есть чем. Оружие – на отдельные нары.

На улице ливень стоит стеной, а сильный ветер превращает его в подобие накатывающихся волн. Стараясь перекричать весь этот природный шквал, старший лейтенант Валиев призвал нас набрасывать на стенки палатки грунт с целью её отягощения – для того чтобы она просто не уплыла. Грунт представляет собой жидкую глину где-то там глубоко внизу, под водой, и вместе с водой мы выбрасываем её на палатку со скоростью, с которой, наверное, никто из нас никогда не копал. Вода стекает, как ей и положено, вниз, а глина оседает на покатых стенках палатки. Стоять долго на одном месте нельзя, потому что глина засасывает и с каждым движением лопаты приходится делать шаги, чтобы не завязнуть. Тем из нас, кто в берцах, намного удобнее из-за плотной шнуровки; тем же, кто в сапогах, как я, необходимо таким образом танцевать на месте. Вода тем временем продолжает прибывать и приближается к краю голенища сапогов, которые у меня подвёрнуты внутрь. Ливень хлещет по лицу и временами причиняет боль. «Да уж, всё не так на этом Кавказе, – подумал я. – Даже ливень не такой, как у нас». Наша непромокаемая форма именно такая, по крайней мере, поначалу. Но уже через несколько минут работы все промокли с головы до пят, потому как горка если и оставалась непромокаемой, то вода заливалась за шиворот, в рукава, в сапоги – она была везде. Крупная капля попала мне прямо в уголок глаза. «Кавказ, Кавказ – хрен тебе в глаз!», – вспомнил я фразу из подростковой книги, проклиная эту погоду. Ту же самую работу, только изнутри, делают наши товарищи, набрасывают глину на стенки палатки – таким образом, получается своеобразный бруствер, из которого монолитом вырастают тонкие стены нашего жилища. Примерно через час ожесточённой борьбы со стихией старший лейтенант Валиев остановил нас, удовлетворённо посмотрел на палатку, потрогал её и даже… улыбнулся.

– Ну, всё, стоять будет! – провозгласил он. – Желающие покурить могут пройти в палатку.

Да, случай неординарный, потому как в обычное время курить в палатке строго воспрещается, но сейчас только в палатке и можно покурить. Мы по одному зашли внутрь, и я только сейчас ощутил, как я замёрз. За это время произошла перестановка, и кто-то из нас уже поработал здесь, сложив в угол нары и разместив на них весь наш нехитрый армейский скарб.

Вода по-прежнему стоит по голень, но сюда хотя бы не проникает ветер. Руки у всех мокрые и зажечь хотя бы одну спичку оказывается делом непростым. Наконец, у кого-то получилось прикурить папиросу и дальше пошло лучше – даже не думал, что будет так приято курить «Беломорканал». Раньше в части нам давали краснодарскую «Приму» без фильтра – гадость редкостная, но в начале лета стали выдавать папиросы, которые сначала весьма понравились, но потом тоже приелись. Сейчас эта согревающая папироса была просто спасением посреди шквального ветра с ливнем, который даже не собирается заканчиваться. Я всегда думал, что ливень идёт обильно, но совсем недолго, однако теперешняя ситуация разубедила меня в этом совершенно.

Стало немного теплее, но вот неугомонный Олег Барков зашёл в палатку и сказал, что «надо ещё чуть поднажать», чтобы укрепить палатку. Докурив, мы вышли и продолжили свои потуги, чтобы не отправиться в плавание по Пластилиновой долине.

Конечно же, ничто не может продолжаться бесконечно, и наш ливень наконец-то закончился; вода, несмотря на глиняную почву, стала убывать так же стремительно, как в своё время прибывала, как будто кто-то с другой стороны долины открыл сливное отверстие прямо в землю. После мы расставили нары в палатке, вода полностью не ушла, но хотя бы предметы уже не плавали. Теперь нам пригодились наставления нашего командира и мы, надев сухие тёплые свитера, а поверх неё и мокрую форму, легли в свои спальные мешки. Командир сказал, что тёплый сухой свитер не позволит нам заболеть, а теплом своего тела мы высушим нашу мокрую форму. Наутро именно это и произошло – форма была лишь чуть мокрой, ватный спальный мешок впитал в себя бóльшую часть влаги. Только обувь оставалась всё ещё мокрой, но это казалось мелочью.